StuffyUncle

Я всегда считала себя человеком рациональным — из тех, кто при виде необъяснимого не крестится, а ищет источник сквозняка. Мир для меня работал как большая, хорошо отлаженная система: органы чувств — датчики, мозг — процессор. Датчики врут, процессор интерпретирует ошибочно, вот вам и всё «мистическое». У любой системы бывают сбои. Нужно просто найти, где именно. Я так думала. До прошлого года. Тогда мы жили вместе с Димой — тихо, по-хорошему, с той размеренной близостью, которая бывает, когда двое привыкли друг к другу настолько, что перестали замечать само это счастье...

История эта началась в 1998 году — и я до сих пор не знаю, что было страшнее: то, что творилось в тех стенах, или то, что происходило внутри меня, пока я упорно делала вид, что всё в порядке. Мне было семнадцать, ему — двадцать шесть. Звали его Андрей. Высокий, темноволосый, с той уверенной небрежностью в движениях, которая бывает только у людей, привыкших, что их ждут. Познакомились мы весной на дне рождения общей знакомой, и уже к лету я была убеждена, что встретила свою судьбу. Родители мои — люди разумные и нестрогие — против Андрея ничего не имели...

Тем летом я впервые по-настоящему влюбился. Её звали Катя. Мы познакомились в университете — на первом курсе, в сентябре, на какой-то скучной вводной лекции, где она сидела через два ряда от меня и рисовала что-то в блокноте вместо конспекта. Я подсел, чтобы посмотреть, что она рисует. Это были очень маленькие, очень подробные домики — целый город на полях тетради. Мы проговорили весь день, а вечером я провожал её домой и опоздал на ужин, и мама ругалась, а я почти не слышал. Катя жила в двух кварталах от меня...

Была у нас соседка — тётя Таня. Красивая, эффектная женщина с пышными формами и тёмными вьющимися волосами, которые она всегда укладывала чуть небрежно, так что несколько прядей всегда выбивались и падали на лоб. По характеру — милейший человек, из тех, кто умеет слушать и умеет говорить, и при этом никогда не надоедает. Мне тогда было лет десять-одиннадцать, и я крепко дружила с её дочерью Алёной — рыжей, конопатой, вечно смеющейся девчонкой. Они только переехали в двухэтажный домик в конце нашей улицы — большой, гулкий, пахнущий свежей штукатуркой и деревом...

У моей тетки Алины есть странная особенность: она катастрофически запоминает лица, но до пугающей четкости помнит глаза. Особенно если они — цвета выгоревшего июльского неба. Сама она называет это «синдромом синих искр». Стоит ей встретить человека с таким взглядом, как реальность вокруг будто дает трещину, и через неё просачивается то ли предсказание, то ли чей-то чужой умысел. Первый раз «небесный гость» явился ей в ГУМе, когда Алине было пятнадцать. Она летела вверх по мраморной лестнице, задыхаясь от восторга и собственного вранья...

Судьба — странный режиссер. Всю жизнь она подсовывает мне людей, чьи истории не укладываются в рамки обыденности, будто проверяет меня на прочность или на веру в чудеса. Моя новая начальница, Ксюха, стала очередным «подарком» из этой коллекции. Она — вихрь. Яркая, резкая, пережившая карьерные взлеты и сокрушительные падения, Ксения казалась вылитой из стали. Но за этой броней скрывалась рана, которая начала кровоточить лишь спустя полгода нашего знакомства. Однажды вечером, когда за окнами офиса сгустились сумерки, а чай в кружках давно остыл, она заговорила об Артеме...

В детстве мир кажется огромным каталогом, который можно листать, критиковать и откладывать в сторону. Благодаря отцу, я была настоящим книжным гурманом. В десять лет моя библиотека лопалась от сказок всех народов мира — от африканских легенд до японских преданий. Я была уверена: удивить меня невозможно. В тот заснеженный вечер я дочитывала Туве Янссон, погруженная в уютный мир Муми-дола. Услышав поворот ключа в замке, я бросилась в прихожую, ожидая продолжения. Папа вошел, похожий на огромного снежного человека, пахнущий морозом и хвоей...

Моё увлечение генеалогией давно переросло в одержимость. В архивах я видел сухие цифры, но живую искру нашел только в рассказах тёти Марии — самой старшей в нашем роду. Она помнила прадеда Савелия так, будто видела его вчера. Он был не просто «странным». Савелий казался человеком, вытесанным из другого камня. За все свои 105 лет он не то что в больнице не лежал — он порога аптеки не переступал. В деревне шептались, что даже простуда обходила его дом стороной, будто боялась заразиться его нечеловеческим спокойствием...

Эта история случилась, когда я училась на третьем курсе политеха. Наш поток был почти полностью девичьим — цветник из двадцати девчонок и одного Мишани, которого мы берегли как редкий экспонат. Дружили мы крепко, но моей самой близкой подругой была Катя. Катюша жила одна в двухкомнатной квартире с тяжелой аурой. Раньше там обитал её старший брат. История его ухода до сих пор висела над семьей темным облаком: однажды вечером он вышел за сигаретами и просто исчез. Его нашли спустя месяц на чердаке этого же дома...

Я из тех людей, кто вечно ищет логику в скрипе половиц и сквозняках. Но есть у меня один порок: я обожаю щекотать себе нервы. Фильмы ужасов, «смертельные файлы», криповые стримы с вызовами духов — всё это мой личный сорт адреналина. В тот вечер я явно переборщила. Тьма за окном казалась густой, как кисель, и мне чудилось, что в углах комнаты сгущаются тени, которые чуть плотнее обычного. Страх липким холодком сползал по позвоночнику. Чтобы не подпрыгивать от каждого шороха, я решила прибегнуть к проверенному средству — музыке...

Дача для нашей семьи всегда была чем-то большим, чем просто участком земли. Это был наш личный рай, возделанный мозолями родителей и любовью мамы к каждому ростку. Огромный огород, ветвистые яблони, кусты смородины, сгибающиеся под тяжестью ягод — наш участок кормил нас круглый год. Соседи заходили часто: кто за советом, кто за семенами, кто просто поглазеть через забор на наше изобилие. Хвалили, улыбались, качали головами. Мы и не подозревали, что за этими улыбками прячется ядовитая, как борщевик, зависть...

Эта история, пропитанная зноем казахстанских степей и холодным ужасом девяностых, оживает в памяти каждый раз, когда я слышу скрип оконной рамы. В 1993 году время в маленьких поселках Казахстана будто замерло. Мои дядя и тетя тогда близко общались с одной семьей — главой был кадровый военный, человек со стальным стержнем и полным отсутствием веры в мистику. По долгу службы его перевели в ПГТ, где семья купила старый, побеленный известью дом с тенистым садом. Уютное гнездо, казалось бы, если бы не одна странность...