StuffyUncle

У моей тетки Алины есть странная особенность: она катастрофически запоминает лица, но до пугающей четкости помнит глаза. Особенно если они — цвета выгоревшего июльского неба. Сама она называет это «синдромом синих искр». Стоит ей встретить человека с таким взглядом, как реальность вокруг будто дает трещину, и через неё просачивается то ли предсказание, то ли чей-то чужой умысел. Первый раз «небесный гость» явился ей в ГУМе, когда Алине было пятнадцать. Она летела вверх по мраморной лестнице, задыхаясь от восторга и собственного вранья...

Судьба — странный режиссер. Всю жизнь она подсовывает мне людей, чьи истории не укладываются в рамки обыденности, будто проверяет меня на прочность или на веру в чудеса. Моя новая начальница, Ксюха, стала очередным «подарком» из этой коллекции. Она — вихрь. Яркая, резкая, пережившая карьерные взлеты и сокрушительные падения, Ксения казалась вылитой из стали. Но за этой броней скрывалась рана, которая начала кровоточить лишь спустя полгода нашего знакомства. Однажды вечером, когда за окнами офиса сгустились сумерки, а чай в кружках давно остыл, она заговорила об Артеме...

В детстве мир кажется огромным каталогом, который можно листать, критиковать и откладывать в сторону. Благодаря отцу, я была настоящим книжным гурманом. В десять лет моя библиотека лопалась от сказок всех народов мира — от африканских легенд до японских преданий. Я была уверена: удивить меня невозможно. В тот заснеженный вечер я дочитывала Туве Янссон, погруженная в уютный мир Муми-дола. Услышав поворот ключа в замке, я бросилась в прихожую, ожидая продолжения. Папа вошел, похожий на огромного снежного человека, пахнущий морозом и хвоей...

Моё увлечение генеалогией давно переросло в одержимость. В архивах я видел сухие цифры, но живую искру нашел только в рассказах тёти Марии — самой старшей в нашем роду. Она помнила прадеда Савелия так, будто видела его вчера. Он был не просто «странным». Савелий казался человеком, вытесанным из другого камня. За все свои 105 лет он не то что в больнице не лежал — он порога аптеки не переступал. В деревне шептались, что даже простуда обходила его дом стороной, будто боялась заразиться его нечеловеческим спокойствием...

Эта история случилась, когда я училась на третьем курсе политеха. Наш поток был почти полностью девичьим — цветник из двадцати девчонок и одного Мишани, которого мы берегли как редкий экспонат. Дружили мы крепко, но моей самой близкой подругой была Катя. Катюша жила одна в двухкомнатной квартире с тяжелой аурой. Раньше там обитал её старший брат. История его ухода до сих пор висела над семьей темным облаком: однажды вечером он вышел за сигаретами и просто исчез. Его нашли спустя месяц на чердаке этого же дома...

Я из тех людей, кто вечно ищет логику в скрипе половиц и сквозняках. Но есть у меня один порок: я обожаю щекотать себе нервы. Фильмы ужасов, «смертельные файлы», криповые стримы с вызовами духов — всё это мой личный сорт адреналина. В тот вечер я явно переборщила. Тьма за окном казалась густой, как кисель, и мне чудилось, что в углах комнаты сгущаются тени, которые чуть плотнее обычного. Страх липким холодком сползал по позвоночнику. Чтобы не подпрыгивать от каждого шороха, я решила прибегнуть к проверенному средству — музыке...

Дача для нашей семьи всегда была чем-то большим, чем просто участком земли. Это был наш личный рай, возделанный мозолями родителей и любовью мамы к каждому ростку. Огромный огород, ветвистые яблони, кусты смородины, сгибающиеся под тяжестью ягод — наш участок кормил нас круглый год. Соседи заходили часто: кто за советом, кто за семенами, кто просто поглазеть через забор на наше изобилие. Хвалили, улыбались, качали головами. Мы и не подозревали, что за этими улыбками прячется ядовитая, как борщевик, зависть...

Эта история, пропитанная зноем казахстанских степей и холодным ужасом девяностых, оживает в памяти каждый раз, когда я слышу скрип оконной рамы. В 1993 году время в маленьких поселках Казахстана будто замерло. Мои дядя и тетя тогда близко общались с одной семьей — главой был кадровый военный, человек со стальным стержнем и полным отсутствием веры в мистику. По долгу службы его перевели в ПГТ, где семья купила старый, побеленный известью дом с тенистым садом. Уютное гнездо, казалось бы, если бы не одна странность...

Мои бабушка с дедушкой были из тех пар, на которые засматриваются на улице. Они познакомились сразу после войны и пронесли свою любовь через десятилетия, обосновавшись в родном дедушкином «местечке» в Белоруссии. Это было уютное поселение на тысячу душ, где все знали друг друга по имени-отчеству, а радости и беды делили за одним общим столом. Там я проводила каждое лето. Но даже в самые солнечные дни меня, ребенка, не покидало странное чувство. В этом местечке смерть гуляла слишком часто и всегда выбирала один и тот же сценарий...

В моей жизни хватало странностей. Были случаи, которые со временем тускнели, обрастая рациональными объяснениями: «сквозняк», «показалось», «соседи шумят». Но в этом хаосе воспоминаний есть крошечный процент событий, которые не поддаются логике, сколько их ни препарируй. Одно из них произошло в 2006 году, когда из жизни ушел мой дядя. Дядя был человеком сложным. Тяжелая болезнь съела его быстро, но даже на пороге смерти в его взгляде оставалось нечто пугающее. В семье шепотом поговаривали о его «увлечениях»...

Мой отец отдал буровым тридцать лет. Его руки, изрезанные шрамами и въевшейся мазутой, были лучше любых учебников истории. Он всегда твердил мне: «Учись, сын, чтобы белый воротничок не пачкать. Север — он не для жизни, он для испытания. Там земля человека не любит». Эту историю он рассказал мне лишь недавно, когда мы сидели на веранде, и сумерки начали сгущаться, напоминая ему те бесконечные полярные ночи. — У Мишки, нашего водителя, дочке пять лет исполнялось, — начал отец, раскуривая старую трубку...

На моей старой работе, в те редкие часы, когда отчеты были сданы, а новые задачи еще не прилетели, в кабинете воцарялась особая атмосфера. Мы пили крепкий чай и делились историями, от которых по коже бежали мурашки. Одной такой историей поделилась Елена, наш старший бухгалтер — женщина серьезная, сухая и совершенно не склонная к фантазиям. Но, рассказывая о своей юности, она заметно бледнела и постоянно поправляла воротник блузки. Дело было в конце восьмидесятых под Псковом. Лена тогда была семнадцатилетней девчонкой и жила с родителями в огромном, потемневшем от времени бревенчатом доме...