Жизнь за городом

— Людмила Александровна, — сказал он спокойно, даже как‑то буднично. — Мы тут посчитали… ты нам должна за бензин. Мы же тебя возили по магазинам перед праздниками. Он жевал что‑то бесцветное, может, кусочек мандарина, не глядя на неё. Телевизор гудел. На экране — какие‑то певцы в блестящих костюмах. — Что‑что? — переспросила она после паузы. — Ну, бензин. — Он пожал плечами. — Туда‑сюда гоняли. Я всё записал. Пять тысяч получилось. Она не сразу поняла, что ответить. Стояла с пакетом в руках, в котором остывший борщ и буханка хлеба...

— Марина! Открывай, у нас руки заняты! Ну что ты там, заснула, что ли? Мороз же, не май месяц! Крик раздался прямо над ухом, хотя ворота были метрах в десяти от крыльца. Марина вздрогнула, выронила спицы — петля на шерстяном носке предательски поползла вниз — и выглянула в окно. У калитки, на фоне серых декабрьских сумерек, стоял «УАЗ Патриот» цвета мокрого асфальта. Багажник был распахнут настежь, словно пасть голодного зверя. Возле машины, энергично размахивая руками, командовала Галина — сватья...

– На подарки ушло больше, чем на коммуналку за три месяца, – я смотрела на нераспечатанный крем от невестки. Татьяна подняла голову от ведомости: – Валь, ты опять всех одариваешь? Сколько можно? Я отмахнулась. Двадцать третье декабря, а у меня еще половина списка не вычеркнута. Сергею – парфюм, Алине – набор косметики, Ольге – сертификат в спа, Максиму – наушники беспроводные, маме – теплый плед... – А себе что купила? – Татьяна знала ответ. – Потом как-нибудь. Главное, чтобы у всех было. Крем от Алины стоял на столе третий день...

За столом уже наливали шампанское, когда Марина вдруг произнесла это. Тихо, но отчётливо. И все, кто сидел рядом, притихли на секунду — даже шуршание салфеток прекратилось. — Почему ты сел рядом с Наташей? — приподняла бровь. — Она же незамужняя… Вдруг подумают что-то. Все засмеялись неловко. Кто нервно, кто искренне. Сергей, её муж, поднял глаза — непонимающе, как человек, который вообще не заметил, что случилось. — Господи, Марин, — сказал он без злобы. — Просто свободный стул был. Чего ты? — Ага, — кивнула...

– Алеша, глянь, какие шторы! – Светлана крутила телефон перед носом мужа. – Со скидкой сейчас, всего двенадцать тысяч. Давай закажем? А то у нас до сих пор эти висят, с прошлой квартиры. Алексей сглотнул. На экране красовались плотные бархатные портьеры благородного изумрудного оттенка. Красивые. Дорогие. Недоступные. – Давай после Нового года, – буркнул он, уткнувшись в ноутбук. – Сейчас и так трат много. – Ну вот, опять после праздников, – Света надулась. – Ты же премию получишь? Хотя бы половину отложим на отпуск, а остальное можно и потратить...

— Лена, не делай такое лицо. Я же тебе сюрприз готовил! Он стоял в дверях кухни, в клетчатых пижамных штанах, с кружкой кофе и кривой улыбкой. Голос бодрый, будто не первый день празднуем. А у неё в голове стучало, губы сухие, салаты заветрились на столе с вечера, а в раковине — гора кастрюль, слипшийся «оливье», запах селёдки под шубой и сигаретный дым от гостей ещё тянулся. — Какой ещё сюрприз? — Лена глянула поверх очков. — Только не говори, что ты опять про дачу придумал. — Хуже, — усмехнулся Саша и отпил кофе...

— Ты бы хоть лифт подержала, ну! — крикнула Галина Петровна, перехватывая скользкую ручку пакета. Пластик врезался в ладонь, оставляя багровый, горящий след. Пакет с логотипом супермаркета накренился, и из него предательски высунулся хвост мороженой скумбрии...

– Мам, ты чего экономишь? У тебя же пенсия! – Алёна небрежно бросила эти слова, листая меню на телефоне. – Закажу сет "Филадельфия", ладно? И еще темпуру с креветками. Валентина Петровна молча смотрела, как дочь выбирает суши на полторы тысячи рублей. На её счёт, разумеется. – Алён, может, что попроще? – осторожно предложила она. – Я вчера курицу купила, могу котлеты сделать. – Фу, мам, ну что ты как старуха! – дочь закатила глаза. – Живём один раз. Тем более, у меня сегодня день тяжёлый был, клиентка скандалила из-за маникюра...

Всё началось с фразы, брошенной между кастрюлей и открытым холодильником. — Только не начинай опять с этим своим «я помогу», — сказала она, не оборачиваясь. — Сюрпризом будет, если ты не испортишь праздник. Саша стояла у двери, с пакетом в руках. Пакет тёмно-зелёный, с логотипом магазина — символ провала. Внутри был торт, который она заказала у кондитера. Сливочно-белый, с хрупкими фигурками из мастики. На нём написано: «С Новым годом, мама». — Я просто хотела как лучше, — тихо сказала Саша. — А кто тебя просил? — сухо бросила свекровь, доставая противень из духовки...

– Ну что, отдохнула? Приезжай, у нас тут ёлку разбирать и убираться, – голос свекрови в трубке звучал требовательно, словно Алёна была не невесткой, а нанятой домработницей. Алёна перевела взгляд на часы – десять утра второго января. За окном медленно падал снег, дочка Катя возилась с новыми игрушками в гостиной, а на кухне остывал недопитый кофе. – Валентина Петровна, я сегодня не смогу. У нас дома тоже дел много после праздников. – Как это не сможешь? Игорь сказал, что вы никуда не планируете! – Мы действительно никуда не планируем...

— Опять забыла купить хлеб? — лениво бросил он, не отрываясь от телевизора. — Хлеб? — Нина смотрела на него так, будто не поняла вопроса. — А я тебе кто, доставка Яндекс? Он фыркнул, переключил канал. В комнате мигала гирлянда — работала через раз, как их разговоры. На экране показывали концерт: мишура, ведущие, одна и та же шутка про "праздник к нам приходит". На кухне пахло мандаринами и корвалолом. Нина держала бокал с шампанским, но так и не пила. Рука дрожала. Муж — Сергей — пододвинул пепельницу, отхлебнул пива...

— Мам, только не обижайся, ладно? — голос дочки был тихий, будто она звонила не матери, а начальнице, у которой собиралась попросить отгул. — А с чего бы мне обижаться, — Людмила машинально потянулась к чайнику, но рука дрогнула, и ложка звякнула о блюдце. — Говори уж, что там. Секунды тянулись, как остывший кисель. — Мы... ну, решили в этом году встретить Новый год в своей компании. Так, по‑молодёжному. С Андреем, с друзьями. — Понятно, — тихо сказала она. — А я? — Мам, ну ты же сама говорила, что устала шуметь… Людмила усмехнулась — насколько беззвучно, настолько горько...