Жизнь за городом

Когда сестра позвонила и сказала, что Маришка едет домой — я обрадовалась. Три года не виделись. Три года коротких голосовых в мессенджере и редких фото с чужими улицами на фоне. — Приедет на следующей неделе, — сказала сестра. — И не одна. Вот тут внутри у меня что-то нехорошо ёкнуло. — В смысле? — Ну, с другом каким-то. Познакомились там, говорит — важный человек в её жизни. Я помолчала секунду. — Сколько ему лет? Пауза на том конце была красноречивее любых слов. — Маришка говорит — сорок восемь...

Карина появилась в нашей жизни тихо. Почти незаметно. Младшая сестра мужа. Двадцать четыре года, недавно переехала в город, работала в каком-то дизайнерском агентстве. Антон познакомил нас на семейном ужине, и я тогда подумала — ну и хорошо, родственница, пусть будет. Ничего такого. Вежливая. Улыбчивая. Умеет поддержать разговор. Мы с Антоном к тому моменту были женаты уже шесть лет. Не идеально, конечно, у кого идеально — но жили нормально. Сын Митька, семь лет, первый класс. Квартира в ипотеке...

Звонок был незнакомый. Я обычно не беру трубку с чужих номеров — мало ли кто там, банки со своими предложениями или ещё что похуже. Но в тот день, не знаю почему, взяла. — Алло, это Марина? Марина Сергеевна Лебедева? — Да, — говорю осторожно. — Это Галя. Галя Рощина. Мы двоюродные сёстры. Я замерла посреди кухни с кружкой в руке. Галя. Дочь маминой сестры Тамары, которую я последний раз видела, когда мне было восемь лет, а ей — семь. Они тогда уехали куда-то на Урал вслед за Тамариным мужем, и с тех пор — тишина...

Конверт лежал на коврике у двери — обычный, белый, с синей полосой по краю. Я подняла его машинально, пока снимала куртку. Подумала — реклама или квитанция. Таких конвертов я получала десятки. Имя отправителя я прочитала дважды. Нотариальная контора. Город Самара. Самара. Там жил Геннадий. Я прошла на кухню, поставила чайник и только потом вскрыла конверт. Потому что заранее чувствовала — торопиться не надо. Ничего хорошего внутри не будет. И правда. Геннадий Викторович Соловьёв — мой сводный брат,...

В субботу утром я пекла пирог с яблоками и совершенно не ждала никаких гостей. Ладно, это неправда. Я не пекла. Я стояла в халате с чашкой кофе и смотрела в окно на соседского кота, который делал вид, что он ничей. Кот явно жил лучше меня. Никаких обязательств, никакой семьи, полная независимость. Весело, что и говорить. В дверь позвонили. Я не торопилась. Кто вообще приходит без предупреждения в половину одиннадцатого? Дочка живёт в другом городе, подруга Галя всегда звонит заранее раза три. Я накинула халат поплотнее и пошла открывать...

Дядя Гена умер в воскресенье, а уже в понедельник утром мне позвонила тётя Рита и сообщила эту новость таким тоном, каким обычно говорят: «У нас кончился хлеб». Буднично. Почти деловито. — Геночка умер. Приедешь на похороны? Я помолчала секунду. — Конечно, приеду. Трубку она положила раньше, чем я успела что-то добавить. Ну и ладно. Дядя Гена был братом моей мамы. Жил один, детей не нажил, три раза был женат — и все три раза неудачно, если верить семейным легендам. Последняя жена ушла лет пятнадцать назад и с тех пор в нашей истории не фигурировала...

Папа умер в марте. Тихо, во сне — так, как сам всегда и хотел. Он вообще любил повторять, что шум и суета не для него. Мы с братом Колей приехали на следующий день. Коля — из Краснодара, я — с другого конца Москвы, что по московским меркам почти то же самое. Мама держалась. Она вообще умеет держаться — сорок два года прожила с папой и за это время, кажется, научилась всему: молчать, когда надо молчать, говорить, когда надо говорить, и никогда не плакать при людях. — Вы поешьте сначала, — сказала она нам прямо с порога...

Нотариус зачитывал документ ровным голосом, как будто речь шла о чём-то совершенно обычном. Мы с братом сидели напротив него — Андрей слева, я справа — и оба молчали. Мама осталась дома. Сказала, что не может. Что нервы. Я её понимала. Прошло всего три недели после того, как мы похоронили папу. Три недели — и уже нотариус, уже бумаги, уже это вот всё. — Итак, — произнёс нотариус и поправил очки, — согласно последней воле Виктора Николаевича Громова... Я слушала вполуха. Квартира — маме. Дача — нам с Андреем пополам...

Мама позвонила в среду утром, когда я ещё не выпила кофе. Это был плохой знак — она никогда не звонила раньше десяти. — Катя, мне нужна твоя помощь, — сказала она голосом, который я хорошо знала. Не тем, которым она просила купить хлеб. Другим. Серьёзным. — Мам, что случилось? — Приедь. Не по телефону. Я поставила кружку на стол и уставилась в окно. Ничего хорошего эти слова обычно не предвещали. Последний раз она так говорила три года назад, когда оказалось, что сосед снизу затопил её кухню и она уже успела пообещать ему войну...

Я никогда не понимала, зачем Кристина так старается. Нет, серьёзно. Сидит на диване у моей мамы, пьёт чай, смеётся над какими-то старыми историями из маминой молодости. Расспрашивает про соседей. Про дачу. Про то, как папа вёл себя на моём первом дне рождения. Мне казалось — ну, семья. Привыкла. Мужнина сестра хочет вписаться в круг. Бывает. Я прикусила губу и выбросила эту мысль из головы. Зря. Кристина появилась в нашей жизни ровно тогда, когда мы с Денисом поженились. До этого — ноль. Она жила в Екатеринбурге, раз в год звонила брату на Новый год, и всё...

Электричка опаздывала на двадцать минут, потом ещё на пятнадцать. Я стояла на платформе с двумя пакетами продуктов — арбуз, зелень, творог, то-сё — и смотрела на убегающие рельсы. Июльский вечер был душным даже здесь, за городом. Волосы прилипли к шее. Серёжа не знал, что я приеду. Мы договаривались на воскресенье, а сегодня была пятница. Но начальник неожиданно отпустил всех в три, Ленка позвонила и сказала, что не сможет встретиться, и я подумала — ну и чудесно. Поеду на дачу, подышу, искупаюсь в бочке, пожарю кабачки...

Идея про мастерскую появилась у Артёма в марте, аккурат после того, как он съездил на какой-то мужской форум про «личное пространство и саморазвитие». Вернулся окрылённый, с блокнотом, исписанным то ли планами, то ли заклинаниями — я не разглядела, он убрал его раньше, чем я успела прочитать хоть слово. — Лен, я тут подумал, — сказал он за ужином таким голосом, каким обычно сообщают что-то, с чем уже всё решено. — Мне нужна мастерская. Я подняла взгляд от тарелки. — Мастерская. — Ну да. Место, где можно поработать руками...