Страница 13

Дождь стучал по подоконнику старой дачи, словно нетерпеливые пальцы, требовавшие впустить холод и сырость внутрь. Я убирался на чердаке, где время, казалось, застыло под толстым слоем пыли. Сундуки с бабушкиными платьями, коробки с елочными игрушками советских времен, ящики с какими-то непонятными железяками... И тут мой взгляд упал на небольшой, обтянутый потертым синим бархатом футляр, спрятанный за балкой. Сердце почему-то екнуло. Я знал этот футляр. Это был дневник моей лучшей подруги детства,...

Воздух в цирке всегда особенный. Сладковатый от сахарной ваты и попкорна, терпкий от опилок и конского пота, звонкий от сдавленного детского смеха и взволнованного шепота перед началом представления. Но за тяжелым бархатным занавесом, в лабиринте узких, плохо освещенных коридоров, пахнет иначе. Пахнет пылью десятилетий, старым деревом, тушью для ресниц, дешевым гримом и… усталостью. Глубокой, въевшейся в стены усталостью. Именно здесь, в гримерке под номером три, с потолка которой осыпается штукатурка, а на стене висит криво прибитое зеркало в ржавой раме, живет его трагедия...

Стальной ящик лифта захлопнулся с тихим, но окончательным щелчком, отрезав их от мира. И тут же – резкий, противоестественный рывок, скрежет металла, и все замерло. Свет мигнул раз, другой и застыл в тусклом, желтоватом полумраке. Тишина. Гулкая, давящая тишина, в которой вдруг отчетливо зазвучало их дыхание. *Ее* дыхание. Артем резко обернулся. Сердце упало куда-то в сапоги, оставив в груди ледяную пустоту. *Аня*. Пять лет. Пять долгих лет он не видел ее, не слышал, вычеркнул, как страшную ошибку...

Пыль. Ее было так много в старом доме отца, что казалось, будто само время осыпалось с потолочных балок и забилось в углы. Андрей едва различал очертания мебели сквозь серую пелену. Переезд после похорон отца – последняя точка в долгом, молчаливом противостоянии. Он открыл окно в гостиной – тот самый дуб, под которым сиживал с книжкой, теперь упирался ветвями в стекло. И тут, в щели между старым дубовым шкафом и стеной, что-то белело. Не мусор, нет. Конверт. Пожелтевший, углы мятые, будто его сто раз доставали и вкладывали обратно...

Тишину сонной улицы Солнечной Рощи разорвал не гром, а шелест. Не предвещающий ливня шквалистый порыв, а странный, нарастающий шепот, похожий на миллион крылышек бабочек. Марфа Ивановна, прильнув к оконному стеклу своей кухни в доме №17, протерла очки и замерла. Над ее домом, только над ним, с серого, безликого неба сыпалось... конфетти. Не просто горстка. Это был плотный, почти непроницаемый поток. Мириады крошечных бумажных кружочков, квадратиков, звездочек всех цветов радуги: алые, как капельки крови, изумрудные, как весенняя трава, золотые, как солнце, которое давно не показывалось...