Страница 13

Дождь стучал по подоконнику старой дачи, словно нетерпеливые пальцы, требовавшие впустить холод и сырость внутрь. Я убирался на чердаке, где время, казалось, застыло под толстым слоем пыли. Сундуки с бабушкиными платьями, коробки с елочными игрушками советских времен, ящики с какими-то непонятными железяками... И тут мой взгляд упал на небольшой, обтянутый потертым синим бархатом футляр, спрятанный за балкой. Сердце почему-то екнуло. Я знал этот футляр. Это был дневник моей лучшей подруги детства,...

Воздух в цирке всегда особенный. Сладковатый от сахарной ваты и попкорна, терпкий от опилок и конского пота, звонкий от сдавленного детского смеха и взволнованного шепота перед началом представления. Но за тяжелым бархатным занавесом, в лабиринте узких, плохо освещенных коридоров, пахнет иначе. Пахнет пылью десятилетий, старым деревом, тушью для ресниц, дешевым гримом и… усталостью. Глубокой, въевшейся в стены усталостью. Именно здесь, в гримерке под номером три, с потолка которой осыпается штукатурка, а на стене висит криво прибитое зеркало в ржавой раме, живет его трагедия...

Стальной ящик лифта захлопнулся с тихим, но окончательным щелчком, отрезав их от мира. И тут же – резкий, противоестественный рывок, скрежет металла, и все замерло. Свет мигнул раз, другой и застыл в тусклом, желтоватом полумраке. Тишина. Гулкая, давящая тишина, в которой вдруг отчетливо зазвучало их дыхание. *Ее* дыхание. Артем резко обернулся. Сердце упало куда-то в сапоги, оставив в груди ледяную пустоту. *Аня*. Пять лет. Пять долгих лет он не видел ее, не слышал, вычеркнул, как страшную ошибку...

Пыль. Ее было так много в старом доме отца, что казалось, будто само время осыпалось с потолочных балок и забилось в углы. Андрей едва различал очертания мебели сквозь серую пелену. Переезд после похорон отца – последняя точка в долгом, молчаливом противостоянии. Он открыл окно в гостиной – тот самый дуб, под которым сиживал с книжкой, теперь упирался ветвями в стекло. И тут, в щели между старым дубовым шкафом и стеной, что-то белело. Не мусор, нет. Конверт. Пожелтевший, углы мятые, будто его сто раз доставали и вкладывали обратно...

Тишину сонной улицы Солнечной Рощи разорвал не гром, а шелест. Не предвещающий ливня шквалистый порыв, а странный, нарастающий шепот, похожий на миллион крылышек бабочек. Марфа Ивановна, прильнув к оконному стеклу своей кухни в доме №17, протерла очки и замерла. Над ее домом, только над ним, с серого, безликого неба сыпалось... конфетти. Не просто горстка. Это был плотный, почти непроницаемый поток. Мириады крошечных бумажных кружочков, квадратиков, звездочек всех цветов радуги: алые, как капельки крови, изумрудные, как весенняя трава, золотые, как солнце, которое давно не показывалось...

Дождь барабанил по крышам старого района «Тихий переулок», смывая пыль и, казалось, саму память города. Лужи на брусчатке отражали тусклый свет фонарей и мрачный фасад дома номер 7. Именно здесь, в крошечной квартирке на третьем этаже, нашли тело известного антиквара Леонида Вольского. И именно здесь, брошенный посреди лужи во внутреннем дворике, лежал тот самый кричаще-красный зонтик. Он был неестественно ярким пятном на фоне серого утра, как кровь на снегу. Айлин стояла под навесом, наблюдая. Она знала – этот зонтик здесь не случайно...

Пыль чердака пахла временем и забвением. Артём, протирая пот со лба, отодвинул очередной ящик с дедушкиными журналами «Огонёк». Он искал старые чертежи – проект реставрации особняка XIX века требовал вдохновения из прошлого. И тут его взгляд упал на угловатый футляр из потёртой кожи. Знакомый красный логотип – «Зенит». Внутри лежал фотоаппарат, увесистый, металлический, с характерным шуршащим затвором. «Зенит-Е», – прочитал Артём на верхней панели. Дедушка, бывший военный фотокор, никогда не расставался с ним, говорил, что это его «третий глаз»...

В городе, где сны запрещены законом, ночь полна странных ритуалов. Что скрывают власти? Читайте мистический рассказ о бунте подсознания и его страшной цене. Криптополис. Город из серого бетона и хрома, где небо вечно затянуто смогом прогресса. Здесь запрещены сны. Закон «О Рациональном Сознании» 2035 года объявил сновидения опасной анархией подсознания, угрозой продуктивности и единой воле Системы. Люди спят, погружаясь в искусственно вызываемый, безвидный, глубокий сон. А ночью... ночью город бодрствует, ярко освещенный неоном...

Где-то на окраине города, за пыльными окнами давно забытой всеми лаборатории, тикали часы. Но не простые. Их стрелки двигались назад. И это было только началом кошмара, который поглотил исследователя Павла Ивановича. Пожилой ученый, последний хранитель секретов этого места, изучал аномалии времени, оставшиеся после давних запрещенных экспериментов. Его настольная лампа освещала лишь горы бумаг, да пыльные приборы... пока он не нашел те самые старинные часы. Изначально он подумал о поломке. Но когда...

Дымный воздух ломбарда «Золотой Паук» содрогнулся не от грома, а от хлопка дверного стекла. В проем ввалился Гриша «Кувалда», его пальцы, привыкшие ломать кости, нервно теребили пачку купюр. «Марта! Где ты, старая? Срочно сон нужен!» – его голос был как скрежет гравия по стеклу. В углу, за заставленным пыльными безделужками прилавком, шевельнулась тень. Марта. Ее мутные, как застиранное молоко, глаза были устремлены куда-то в пространство за спиной Гриши. Лицо, изборожденное морщинами глубже ущелий, не выражало ничего, кроме вечной усталости...

Лаврентий Петрович помнил тот день, как вспышку тишины. Книга с белыми страницами, найденная в подвале старого дома, лежала у него на коленях. Он думал о дочери Ане, исчезнувшей двадцать лет назад, как страница под его пальцами начала темнеть. Не чернилами, а поглощая саму себя, превращаясь в зияющую дыру холодной, беззвучной пустоты. Его судьба – не запись. Его судьба – Ничто. Стирание. Как Аня! Страх сменился отчаянием, а отчаяние – дерзким бунтом. Лаврентий Петрович стал провоцировать безмолвного арбитра своей судьбы...

Дождь барабанил по крыше подъезда, будто пытался выбить код доступа. Алексей ввалился внутрь, тяжело дыша, стряхивая капли с промокшего пальто. Вечер пятницы. Обычная рутина: усталость, скрип двери лифта, тусклый свет, запах сырости и чужая жизнь за стенами. Он нажал кнопку вызова, и стальные двери с глухим вздохом разъехались. Кабина была знакомой до боли – зеркальные стены, отражающие его усталое лицо, стандартная панель с кнопками этажей. Его палец, действуя на автомате, потянулся к цифре `12`...