Паутинки миров

Дома было тепло. После холодного промозглого дождя Филу показалось, что он окунулся в прогретую на печи воду. Тепло навалилось сразу, плотным слоем, и Фил на секунду замедлился, чтобы дать телу в его руках привыкнуть. Холод и сырость, въевшиеся в одежду, так просто не отступят. Он закрыл дверь ногой, отсекая шум дождя, и аккуратно донёс юношу до большого стола у окна. Здесь было удобнее работать. Он уложил его осторожно, следя, чтобы не потревожить рану лишний раз. Фил встряхнул слегка затекшими руками и взглянул на собственные ладони...

Сознание больше не держалось цельным. Оно рассыпалось кусками, обрывками, как завязанный из ветоши старый узел: потянул — а вместо веревки получаешь в руках лишь обрывки. Мысли вспыхивали и гасли, не успевая стать словами. В голове было жарко и пусто одновременно, как в печи, из которой выгребли угли, но все еще оставили душный жар. Мар не знал, куда едет. Он перестал различать дорогу уже давно. Лес сливался в тёмную, колышущуюся массу, где стволы превращались в тени, а тени — в движения. Иногда ему казалось, что они идут рядом...

Город он почувствовал раньше, чем увидел. Не стены — стены были везде одинаковые. Не башни — башни вообще редко что-то значат, если они не военные. Азуре – назвать столицу именем королевства, как надменно! – ощущалась как лишний вес воздуха в груди, как место, где вдох получается короче, чем должен быть, а выдох — дольше. Как будто сам город не торопится тебя выпускать обратно. Лошадь пошла медленнее, и Мар не стал её подгонять. Это выделило бы его из остальных, привлекло бы внимание. А сейчас ему нужно было не исчезнуть, а не быть замеченным...

Утром Вася проснулся раньше всех. Не по будильнику и не потому что мама разбудила — просто глаза открылись сами, будто кто-то очень аккуратно шепнул: вставай, ты же не хочешь всё пропустить! Глаза тут же распахнулись, словно мальчик и не спал вовсе. Вася лежал тихо-тихо, не двигаясь, и слушал, как квартира ещё спит. Сон у взрослых был густой, плотный, как одеяло, а у него — лёгкий, почти прозрачный. Шторы пропускали узкую полоску света. В ней плавали пылинки — медленно, с важностью, будто знали, что за ними наблюдают...

Вечером город всегда становится честнее. Днем он притворяется: улыбается витринами, спешит, гудит, делает вид, что все под контролем. А вечером — сдается. Светофоры мигают устало, окна загораются одно за другим, и в каждом — своя маленькая жизнь, своя усталость, свои недосказанные мысли. Я возвращалась домой медленно. Не из-за того что некуда спешить — просто не хотелось торопиться. Вечер был редкий: теплый, без ветра, с этим мягким светом фонарей, который будто говорит: «Ну ладно, сегодня можно чуть помедленнее»...

Сначала это действительно было удобно. Даже непривычно удобно. Марина заметила это сначала в бытовых мелочах. Приложение само подбирало маршрут, когда она опаздывала. Браслет заранее советовал сделать паузу, если пульс начинал сбиваться. Холодильник напоминал, что пора докупить продукты, а дом гасил свет в тот момент, когда она засыпала, не успев дочитать страницу. — Наконец-то можно просто жить, — сказала она тогда подруге, Лене, за кофе. — Или просто перестать решать, — хмыкнула Лена, но тоже надела браслет...

Меня зовут Игорь. Мне сорок два. Я отец семейства, менеджер среднего звена и человек, которого любимая жена регулярно называет «несерьёзным». — Игорь, ты опять ел мороженое на завтрак? — спрашивает Лена, глядя на пустую обёртку в мусорном ведре. — Это было стратегическое решение, — отвечаю я. — Ты невозможен, — вздыхает она, качая головой. — Когда ты повзрослеешь? Я не отвечаю. Я как раз объясняю сыну Саше, почему бутерброд с колбасой вкуснее, если разрезать его по диагонали. Это важные знания. Их не дают в школе...

Иногда у неё ничего не болело. Но и не радовало. Она жила. Ходила. Работала. Отвечала. Даже смеялась в нужных местах. Со стороны всё выглядело нормально. Правильно. Как надо. А внутри как будто кто-то приглушил звук. Не тишина — нет. Скорее просто мир стал на полтона серее. Чуть дальше. Чуть глуше. Она заметила это одним обычным вечером. Сидела на кухне. Чай давно остыл. За окном кто-то шёл домой. В соседнем доме горел свет. Ничего особенного. И вдруг стало ясно: она очень устала. Не от дел. Не от людей...

Под дверью лежал лист бумаги. Обычный. Вырванный из тетради. Чистый. Я сначала подумала, что это мусор. Или чья-то глупая шутка. Подобрала, покрутила в руках. Белый. Ни линии, ни клетки, ни надписи. Совершенно пустой. Почему-то не выбросила. Села за стол. Положила его перед собой. И вдруг поймала странную мысль: А если бы можно было переписать жизнь вот так же просто? На чистовик? На чистый тетрадный лист? Не всю. Хотя бы кусочек. Например, ближайший месяц. Я представила его очень ясно: День за днём...

Он ушёл от Лиренталя не оглядываясь и всё равно чувствовал спиной холод земли. Дом остался позади — чёрный остов, который не просил прощения и не давал его. Руины не преследовали. Они просто были. Как факт. Мар шёл сначала быстро, будто мог оставить всё это на холме, в траве, в запахе старой гари. Лошадь шагала рядом, послушно, тёплым боком под руку, и он ловил себя на том, что значит для него это тепло — слишком многое для того, кто привык жить среди холода. Неужели он начинает привязываться? «Глупо...

Меня забыли. Не сразу. Постепенно. Сначала — реже брали на руки. Потом перестали разговаривать. Потом я оказалась в коробке. А потом — в темноте. Я — розовая жаба. Мягкая. Очень. У меня длинные лапки, которые болтаются, если меня поднимать. Я вообще не похожа на жабу — только мордашкой. Так она говорила. Смеялась. Она всегда смеялась, когда прижимала меня к щеке. — Ты моя странная жаба, — шептала она. — Но я тебя люблю. Я была рядом, когда ей было страшно. Когда в комнате выключали свет. Когда за окном гремел гром...

От автора: чегой-т глава вышла ну очень длинная =_=... И да, кстати, это последняя глава 2й Арки )) Дальше наконец встретимся с нашим Эдельвейсом )) (ох, терпения ему, много-много) Дорога к Лиренталю оказалась унизительно близкой к столице — и оттого казалась ещё более невозможной. Мар всё время ловил себя на этой странной, почти детской логике: если место было рядом, значит, оно должно было быть живым; если оно было живым, значит, всё это — не с ним, не про него, не случилось. А потом он вспоминал,...