Лик Нов. Повести и рассказы

Дом Мегабиза, сына Зопира, снаружи выглядел как неприступная крепость — высокие глухие стены, массивные ворота. Внутри, в подвале, вырубленном ещё во времена мидийских царей, пахло сыростью, маслом от ламп и напряжением. Мардоний стукнул кулаком по грубо сколоченному столу, на котором лежала нарисованная на кожаном свитке карта Эгейского моря. — Артабан удваивает стражу у всех ворот. Его люди следят за каждым, кто выходит из моих владений. Он чует кровь. — Он чует собственную смерть, — мрачно проворчал Артафрен, потирая старый шрам на щеке — память о марафонском позоре...

Она помнила день, когда он пришёл. Дур-Шаррукин был уже мёртв лет сто, но для неё, рождённой из тоски покинутых стен и похотливых снов забытых воинов, время текло иначе. Она была Лиллит. Голод. Вечный, ненасытный голод, который можно было утолить лишь жизненной силой мужчины в момент его наивысшего забвения. Он вошёл в город не как жертва, а как хозяин. Не шёл по дороге — возник из дрожащего марева полуденной жары. Его плащ был пыльным, посох простым, но глаза… В его глазах не было ни страха, ни желания...

Фанфик 5: «Изгнанник и Царь» Они встретились у пруда с карпами, там, где Ксеркс пытался забыться, кормя рыб кусками драгоценного хлеба. Демарат пришёл без приглашения, отталкивая попытки евнухов его остановить. — Оставьте нас, — сказал Ксеркс, не глядя. Его голос был пустым. — Пусть спартанец полюбуется на моих немых советников. Они, по крайней мере, не спорят. Евнухи отползли. Демарат стоял, наблюдая, как толстый, раскрашенный человек в пурпуре бросает крошки в воду. — Ты хочешь что-то сказать, изгнанник? — наконец спросил Ксеркс...

Фанфик 4: «Собаки Ахура-Мазды» Несчастье пришло с запаха. Дарий-Язат, инспектор Чистоты Огня при восточном храме, шёл по коридору к своим покоям, когда его нос, тренированный на распознавании тысячи видов воскурений, уловил нечто чуждое. Не смрад гниющей плоти — с этим он сталкивался, когда нерадивые служки забывали очистить двор от объедков. Нечто тоньше. Горьковато-сладкий, пряный след, похожий на наркотический фимиам, используемый магами тьмы в своих ритуалах. Но под ним — холодный, металлический душок деэнергированной плоти демона...

Боль была первым, что он вспомнил. Не физическая — та была ничтожна. Боль осознания. Она проросла в его сознании, как черная лоза, в тот миг, когда он впервые, по-настоящему, увидел мир. Он сидел на выступе скалы, над пропастью, в которой бушевали туманы, рожденные столкновением горячих потоков из недр и ледяного ветра с вершин. Его тело было молодым, сильным, кожа обожжена солнцем и иссечена ветром. Его звали Спитама. Или это было лишь одно из многих имен? Он уже забыл. Теперь он был Никем. Прошлой ночью он покинул деревню у подножия горы, где родился и вырос...

Аромат гранатовых зерен, растертых с шафраном и миндальным маслом, висел в воздухе будуара плотнее парчи на стенах. Таллия медленно втирала смесь в кожу рук, наблюдая в отполированную до зеркального блеска бронзу за своим отражением. Лицо было маской: губы, подведенные тонкой кисточкой охрой, глаза, чуть тронутые малахитовой пылью, щеки, на которые только что легла легкая дымка румянца из толченых розовых лепестков. Лицо куклы. Лицо оружия. «Ты вся в отца», — сказала ей однажды старая сирийская рабыня, мывшая её в медном тазу, когда она была еще девочкой с ободранными коленками...

Город спал. Воздух над Парсой был густым и сладким, пропитанным запахом цветущих персиков, горящего сандала и человеческих надежд — последнего товара, который не покупали на базаре, но щедро тратили во дворце. Марад, бессмертный из Первой Тысячи, стоял на своем посту у третьего портала дворцовой платформы и не видел этой ночи. Он не видел ни звезд, ни спящих цикад, ни даже призрачного сияния, что иногда играло на золотых листьях крыши тронного зала. Он видел только лицо человека, чей крик он подслушал три дня назад...

Финальная глава. Суд Зал суда был другим. Не таким, как в первый раз. Тогда она была хрупким свидетелем, разбитой жертвой, за которой ухаживали с осторожной, почти жалостливой строгостью. Теперь она была обвиняемой. Не по букве закона — её не судили, — но по духу. В глазах судьи, прокурора, даже своего адвоката она читала одно: предательница. Предательница собственной боли, собственного достоинства, всех жертв. На неё смотрели как на моральную уроду. И этот взгляд был тяжелее любого обвинения. Артём сидел в клетке для подсудимых...

Глава 10. Критическая масса Слухи, как ржавчина, разъедали тонкий лак порядка. Елизавета ловила на себе взгляды: коллег-администраторов — осуждающие, любопытствующие; осуждённых — скрыто-насмешливые, понимающие. Тётя Маша больше не здоровалась, лишь бросала короткие, тяжёлые взгляды. Капитан Гордеев перестал её предупреждать. Он просто смотрел сквозь неё, и в его взгляде была холодная констатация факта: дорога выбрана, иди до конца. Этот всеобъемлющий, молчаливый суд подстегнул её. Если уж её всё равно осудят, пусть это будет за что-то настоящее...

Глава 9. Внутренний враг После того дня в кабинете безумие приняло практическую форму. Оно называлось «стенгазета». Они встречались ещё несколько раз, всегда под присмотром, но теперь этот присмотр был для них лишь декорацией, ширмой, за которой разворачивалась их истинная драма. Они говорили о шрифтах, а их ноги под столом находили друг друга. Передавали друг другу листы бумаги, и их пальцы намеренно задерживались в контакте на секунду дольше положенного. Однажды, когда она наклонилась, чтобы поднять упавшую ручку, его рука метнулась помочь, и тыльная сторона его ладони скользнула по её щеке...

Глава 8. Испытание на прочность После той встречи с глазу на глаз их переписка изменила тон. Исчезли отстранённые философские вопросы. Появилась отчаянная, почти клиническая откровенность. Он писал о кошмарах, где её лицо в полумраке клуба сливалось с её же лицом, искажённым болью в переулке. Она писала о своих ночных пробуждениях, о том, как её собственное тело предаёт её воспоминаниями о его прикосновении — не в переулке, а у лотка в библиотеке. Они исследовали руины своей общей травмы, как археологи, боящиеся и жаждущие найти следующую кость...

Глава 7. Предел допустимого После того прикосновения правила игры изменились. Теперь в каждом их крадущемся взгляде, в каждом мимолетном касании книг в лотке висело невысказанное, густое, как смола, обещание. И вина. Вина Елизаветы горела в ней ярче страха. Она нарушила все профессиональные и личные кодексы. Она вступила в танец со своим насильником. Эта мысль приходила по ночам и выедала душу. А утром она снова шла в колонию, ища в толпе одинаковых фигур его силуэт. Однажды начальник отряда Артёма, капитан Гордеев, зашел в библиотеку подшить журналы...