Записки взрослой женщины

Когда Лариса дала Тане ключи от дачи, она сказала: — Живи всё лето. Всё равно я редко выбираюсь. Только цветы поливай. Сказала легко, почти красиво. Как говорят люди, которым приятно думать о себе щедро. Лариса тогда стояла в прихожей в льняных брюках, торопилась на маникюр и радовалась собственной широте души. Тане негде было переждать ремонт: дочь с зятем затеяли перепланировку, в квартире пыль, рабочие, внучка с кошкой, всем тесно. А у Ларисы дача пустует. Подумаешь, три месяца. Подруги с техникума, сорок лет знакомы...

К семидесятилетию Раисы Ивановны сняли малый зал в кафе «Встреча», потому что дома уже не помещались ни люди, ни семейные обязанности. Обиды, правда, помещались прекрасно: в серванте между хрусталём, в старых фотографиях, в привычке говорить «мамочка у нас святая» и сразу смотреть на Лену, как будто святость матери надо было обслуживать по графику. Лена приехала за два часа до начала. Не потому, что хотела. Потому что знала: если не приедет, шарики окажутся привязаны к батарее, салаты поставят не...

Виктор Семёнович уволился во вторник, хотя нормальные люди увольняются в пятницу. Чтобы два выходных походить героем, а в понедельник уже начать новую жизнь. Виктор Семёнович героем быть не собирался. Он просто зашёл в отдел кадров после обеда, положил заявление на край стола и сказал: — По собственному. Кадровичка Лена, которую он помнил ещё практиканткой с тонкими бровями, сначала не поняла. — В смысле отпуск? — В смысле увольнение. — Виктор Семёнович, вам же до пенсии год и три месяца. — Я календарь видел...

Сообщение пришло в половине седьмого утра. Елена Андреевна наливала чай. Телефон дёрнулся на клеёнке. Номер незнакомый. В мессенджере висело: «Здравствуйте, Елена Андреевна. Это Кравцов Дмитрий, 9 „Б", выпуск 1998. Вы меня однажды выгнали с урока при всём классе. Можно с вами встретиться? Хочу сказать спасибо». Она прочитала один раз, второй. Потом поставила чашку мимо блюдца, и чай тёмным пятном расползся по столу. Кравцов. Высокий сутулый мальчишка, вихор у лба, портфель мягкий, будто в нём носили картошку...

Раиса Петровна заступила на смену в шесть вечера, как обычно по средам. Общежитие медицинского училища номер два стояло на Депутатской, семнадцать — пятиэтажка семьдесят третьего года постройки, с двумя подъездами, общей кухней на каждом этаже и вахтой у входа. Вахта была маленькая: стол с зелёным сукном, настольная лампа с треснувшим абажуром, стенд с ключами на восемьдесят четыре гнезда, чайник на подоконнике и раскладушка за шкафом — на случай ночной смены. Раиса Петровна повесила куртку на крючок, надела серый рабочий халат с двумя карманами, села за стол...

Серёга подошёл к дому Олега в среду, в седьмом часу вечера. Дверь была не заперта — Олег последние полгода закрывал её только на ночь, да и то не всегда. В прихожей пахло валокордином и старой шерстью. Кот сидел в переноске у порога, дверца открыта, и смотрел мимо Серёги, куда-то в сторону кухни. — Ты что, уже собрал? — спросил Серёга, снимая куртку. Олег вышел из комнаты в трениках и растянутой футболке. За месяц он похудел так, что футболка висела на плечах, как на вешалке. — Собрал. Такси через двадцать минут...

— Скамейку надо пилить сегодня, пока мужики не разошлись. Тамара Петровна услышала это через открытое окно и сразу выключила телевизор. Во дворе пятиэтажки на улице Недорезова в Чите собрались жильцы: председатель дома Светлана из второго подъезда, двое мужчин с ножовкой, Валера с первого этажа и ещё человек десять, кто вышел «на пять минут» и остался смотреть. Скамейка стояла прямо под окном Тамары Петровны. Старая, зелёная, с облупленной краской. На ней летом сидели соседки с семечками, подростки с колонкой, дворник после обеда, мужики после «Красного и Белого»...

В первую ночь на складе Николай Павлович боялся не воров, а собственной жены. Склад стоял за окружной: ржавый забор, будка с чайником без крышки, фуры по расписанию. На воротах висело «Посторонним вход запрещён», хотя посторонним там делать было нечего — только грузчики, заведующий Артём да он, бывший начальник участка, теперь ночной сторож в чужой синей куртке. — Главное, дед, не геройствуй, — сказал Артём, выдавая фонарь и журнал. — Увидел кого — звони. За смеситель умирать не надо. Николай Павлович хотел поправить: «Я тебе не дед», но промолчал...

Валерий Кузьмич пришёл в поликлинику номер четыре к без четверти восемь. Талон на УЗИ брюшной полости он взял ещё две недели назад, в понедельник, отстояв к терапевту с шести утра — терапевт Ольга Валентиновна посмотрела анализы, постучала карандашом по столу и написала направление, не глядя ему в лицо. Валерий Кузьмич спросил, срочно ли. Ольга Валентиновна сказала: «Как получится записаться». Записался он на четверг, на восемь тридцать, к Пантелеевой в двадцать шестой кабинет. Поликлиника стояла...

Людмила пришла к Нине во вторник, к десяти утра. Вторник у неё был день. Не по расписанию, а по привычке, которая уже пятнадцать лет ходила впереди неё до самой парикмахерской «Каприз» на первом этаже дома с аптекой. Дома, кроме вторников, у неё было мало причин выходить причёсанной. Магазин через дорогу, поликлиника раз в квартал, дочь звонила по видео, но там всё равно видно только до плеч. Во вторник Людмила надевала блузку с воротничком, вместо кроссовок — туфли на низком, красила губы. Соседка по лестничной клетке однажды спросила: «Люд, ты куда такая?» Людмила ответила: «К Нине»...

— Мужчина, вы будете проходить или будете стенку держать? Вадим отступил от кассы автостанции в Касимове, пропуская женщину с клетчатой сумкой. До автобуса на посёлок Лесной оставалось двенадцать минут. Он всегда приходил заранее: покупал билет, пил чай из автомата за сорок рублей, садился ближе к середине и всю дорогу молчал. Сегодня молчать не получалось. У окна кассы стояла Галина Степановна, знакомая по почтовому отделению. Не родственница, не соседка, просто человек, которого видишь по вторникам и здороваешься кивком...

Игорь приехал к отцу в Данилов в субботу, к обеду. Электричка из Ярославля пришла с опозданием на двадцать минут, от станции он шёл пешком — четыре квартала по Ленина, потом направо, к переезду, потом ещё через два двора. Дом отца стоял на Пушкина, шестнадцать: одноэтажный, с зелёными ставнями, покрашенными последний раз лет десять назад, с двумя яблонями у крыльца. Одна яблоня в этом году не цвела. Отец сидел на веранде, чистил картошку в эмалированную миску. При Игоре встал, обнял его одной рукой...