Славянские фэнтези | Полынь и мед

В реанимации меня научили простому правилу: когда чужие пальцы лежат у человека на горле, на той самой жилке, где бьётся жизнь, резких движений не делают. Один рывок чужой руки — и сделать что-либо ты уже не успеешь. Поэтому я не закричала и не бросилась. Я смотрела на Радимира — на его тёплую, домашнюю улыбку, которой и вправду можно было лечить чужое уныние, — и считала удары под его ладонью. Не свои. Любавины. Они частили, как у пойманной птицы. — Отпусти её, — сказала я ровно, будто просила передать хлеб...

Затопи-ка печь пожарче, прежде чем слушать это предание. Придвинься к огню. Оно — о времени, когда печей ещё не было. И утра не было. И вообще ничего тёплого не было на всём белом свете. Да и белого света тоже не было. Зовут то время — Время Голода. Не было тогда, рассказывают, ни трёх миров, ни Грани между ними. Был один-единственный мир, и был он холоден и тёмен, как нутро остывшего камня. Явь и Навь — то, что после разведут по разные стороны, — лежали тогда вместе, сплетённые в один стылый ком...

Чужие воспоминания приходили ко мне не как кино, а как запах. Внезапно и целиком. Утром после Купалы я застёгивала ворот рубахи — и меня накрыло запахом женских волос, тёплых, с горьковатой ноткой полыни. Запахом, которого у меня, у Марии Снегирёвой, не было никогда. Я стояла посреди княжеских покоев и нюхала воздух, как собака, и где-то под рёбрами ныло так, будто я только что кого-то потеряла. К тому, что мне снятся чужие сны, я почти привыкла. Хуже было другое: с каждым таким обрывком я всё меньше понимала, где заканчивается Мирослава и начинаюсь я...

Шесть ночей я засыпала, считая не овец, а шаги за дверью. Шесть ночей с памятью о стреле, что вошла в столб кровати на ладонь от моей головы. В реанимации меня учили простому правилу: после первого приступа жди второго. Я ждала. А на седьмую ночь пришла Купала. Любава притащила мне венок из иван-да-марьи и объявила, что в эту ночь сбывается загаданное и проступает скрытое. Я — врач, я не верю в гадания. Но в ту ночь, у огня, рядом с ним, я впервые за две свои жизни загадала не «выжить». Я загадала остаться...

Я думала, страшнее всего — стоять одной перед палатой, что желает тебе костра. Оказалось, страшнее — смотреть, как человек выбирает тебя, и слышать, как от этого выбора с сухим треском раскалывается весь его мир. Збыслав не снял ладони с моего плеча, пока палата не опустела. А опустела она надвое. Одни выходили, низко кланяясь князю, как и заведено от века. Другие глядели сквозь меня, будто я уже не человек, а дым над погасшим костром. И между этими двумя людскими потоками, у самого порога, стоял Радимир — и улыбался так тепло, словно он один во всём Червене искренне рад за нас обоих...