Предания Девятиземья

Говорят, было время, когда довольно было Живе пройти по полю — и оно колосилось само, без сохи и пота. То время ушло. Но ушло ли совсем — про то спорят даже седые ведуны. Это ведь Жива в начале начал вдохнула в мир живое. Где ступала — там пробивалась трава. Где роняла взгляд — там распускался цвет. Она научила зерно прорастать, дерево — плодоносить, а раны — затягиваться. В тот золотой век, сказывают, никто не голодал и мало кто хворал подолгу: довольно было Живиной милости, разлитой по всей земле, как тепло по летнему дню...

«Не говори тайны в поле — унесёт ветром». Так пугают детей. А правда в том, что у ветра есть имя — Стрибог, — и он и впрямь всё слышит. Каждое слово, что ты бросишь на ветер, он подберёт и понесёт. Хорошее ли, худое ли — ему всё одно. А было, рассказывают, время, когда ветры не носили ничего. И мир оттого был страшно одинок. Слово тогда падало там же, где его сказали, и умирало в траве. Песню, спетую в одном селе, в соседнем не слыхали отродясь. Крикнешь в беде — крик ляжет у твоих же ног, и никто за рекой не узнает, что ты тонешь...

«Даждь» — это ведь значит «дай». Не зря бога солнца так прозвали: он только и делает, что раздаёт, и ничего не просит взамен. Люди так не умеют. Потому, верно, и не боги. А что солнце светит всем поровну — и доброму, и злому, и щедрому, и скупому, — про это рассказывают вот какую быль. Жили по соседству двое. Один был широкой руки: последний ломоть переломит надвое и половину отдаст прохожему, а доброго слова у него было больше, чем зерна в закромах. Другой — скупой: каждую крупинку считал дважды, амбар запирал на три замка и над добром своим сох, как над хворым дитятей...

Дети боятся Морену. Старики — нет. Старики знают то, чего ещё не знают дети: без её зимы не бывает их весны. А было время, рассказывают, когда люди этого не знали вовсе. И едва не загубили из-за того весь белый свет. В те далёкие годы зима казалась людям лишней. «Зачем нам Морена с её снегами, с её холодом, с её покоем? — роптали они. — Дай нам, боги, лето без конца, поле без устали, и пусть никто никогда не уходит на ту сторону». И так они просили, и так молили, что небо однажды уступило: отступила Морена, спрятала свой посох, и над землёй встало лето, которому не виделось края...

Сговор был всегда. Отдать дочь за поле, за мир с соседом, за стадо. А вот любовь — любовь людям пришлось подарить. И подарила её Лада. Послушай, как это было. В давние времена браков по сердцу не знали вовсе. Роды менялись детьми, как меняются добром: твоя дочь — моему сыну, а мне за то — луг да телеги зерна. Дело прочное, спору нет. Стояли такие семьи крепко, рожали детей, вели хозяйство. Да только тихо было в тех избах. Лад держался на пользе, а не на тепле, и песни в таком дому не пелось. Глядела на это Лада с весенней межи — богиня любви, лада и всего, что цветёт, — и было ей грустно...

Светлым богам молятся в горнице. Велесу — на пороге. Он и сам бог пороговый: одной ногой в тёплом хлеву, другой — там, где кончается всё тёплое. Сядь поближе, расскажу, отчего так. Когда боги развели мир на три яруса и протянули меж ними Грань, встал вопрос: а кто будет стеречь пороги? Ведь Грань — не глухая стена. Это шов, живая нить, и у неё есть места, где тонко: топи, курганы, перекрёстки, старые капища. И через эти места из тёплой Яви видно холодную Навь — а из Нави видно нас. Светлые боги Прави были чисты и далеки...