Кровь и Грань

— Да, я искал твою кровь, — сказал Збыслав. — Ещё до капища. Я написал ту бумагу холодной рукой и не стыжусь, что написал: моя земля держится на крови Воронецких, а тебя я тогда и в глаза не видел. — Он не отвёл взгляда. — А потом нашёл тебя. И это уже было совсем другое. В моём прежнем мире мужчины умели оправдываться красиво. Гладкие слова, виноватые глаза, привычное «ты всё не так поняла». Збыслав не умел ни гладко, ни красиво — он выкладывал правду как есть, корявую и неудобную, будто клал на стол тяжёлый сырой камень...

Мёртвый человек не сразу делается мёртвым на ощупь. Сперва он просто очень тихий. Я опустилась на колени на сырой камень, прижала два пальца под челюсть старику — туда, куда двадцать лет прижимала их и живым, и уходящим, — и не нашла ничего. Свеча на бочонке выровняла пламя, словно и ей полегчало оттого, что всё уже случилось. По узкому переходу наверх ещё таял ровный спокойный шаг. Убийца не торопился. Убийце незачем было торопиться. Я пришла в эту каморку за именем. Уходила — с телом, которое не...

Двадцать лет назад в приграничье сгорел целый род — и весь Светлояр согласился, что это была кара Нави или старое родовое проклятие. Удобная версия. В ней не нужно искать виноватых среди живых, не нужно смотреть в глаза тем, кто и поныне ходит по белокаменным палатам в собольих опашнях. Сгорели сами, прокляты были — и спите спокойно, добрые люди. Старик, что сидел напротив меня в сырой каморке, в эту версию не верил. Я видела это по его рукам. Они тряслись — и не от старости. За двадцать лет у чужих постелей я научилась отличать дрожь немощи от дрожи страха, и это была вторая...

Свиток я не выпускала из рук до самого рассвета. Сидела на краю огромной чужой постели, в покоях, где всё было не моё — лепнина, парча, золочёная резьба под потолком, — и держала выцветший лист так, будто его можно затянуть, если давить достаточно крепко. В прежней жизни я так же держала чужие карты болезни: анамнез, симптом, приговор. Только этот приговор был выписан рукой моего мужа. И касался меня. Хуже всего было не то, что он, может статься, меня использовал. К этому я была готова — я с самого капища знала цену своей крови...

«Хочешь — покажу бумагу, писанную его собственной рукой?» Я двадцать лет проработала там, где дурные вести говорят ровным голосом, и научилась не отвечать сразу на вопрос, после которого ничего уже не будет как прежде. Поэтому я молчала. А княгиня Ярина Студенецкая сидела напротив — прямая, как вынутый из ножен клинок, — и от неё тянуло таким холодом, что я поймала себя на старой привычке: проверить, не синеют ли у неё губы. Губы были живые. Холод шёл откуда-то изнутри неё, ровный и нечеловеческий, будто в натопленной комнате приоткрыли дверь в погреб...

В реанимации меня хорошо выучили одному: что бы ни творилось внутри, лицо держи ровным. Родне не нужно видеть твою панику — ей нужно видеть, что кто-то ещё владеет ситуацией. Поэтому, когда воевода Драгомир Тихомиров, держа мою руку обеими тёплыми ладонями, при всём дворе назвал имя моей матери, я не вздрогнула. Я улыбнулась. Хотя внутри всё залило льдом. Про Младу в этом мире я не сказала ни одной живой душе — ни Збыславу, ни Ждане, никому. Откуда её знал этот добродушный старик с золотым шитьём по тёмной лазори, я не понимала...