Писатель Дмитрий Кондин

Моя инициация не была красивой. Никто не возлагал на меня корону, не посвящал в рыцари и не открывал тайные знания. Она была нервной, пыльной, с запахом дешёвой бумаги и подвала института. Она началась с паники. Сначала — паника «у меня нет научного руководителя». Я бегал по кафедрам, ловил людей в коридорах, что-то объяснял сбивчиво, чувствовал себя лишним. Казалось, что все вокруг знают, что делать, и только я один пропустил какой-то важный инструктаж по взрослой жизни. Потом паника сменилась другой: «а где мне проходить преддипломную практику?» И тут — почти случайность...

Несколько следующих дней лагерь прожил так, словно опасность была не побеждена, а аккуратно отодвинута в сторону — ровно настолько, чтобы о ней можно было не думать каждую минуту. Работы возобновились почти сразу. Сначала — самые простые: починить повреждённые ограждения, заменить балки на вышках, собрать разбросанные ящики с патронами и инструментами. Потом — уже привычные смены, графики, списки задач, которые снова начали писать мелким, аккуратным почерком, а не наспех, карандашом на обрывках бумаги...

В сарае было тихо. Не той пустой тишиной, что бывает после крика, а плотной, рабочей — как перед грозой, когда воздух уже знает, что произойдёт, но ещё не решил, когда именно. Елена затянула последний болт и отступила на шаг. Металл под пальцами был тёплым, слишком тёплым для зимы. Машина жила своей жизнью — не двигалась, не шумела, но присутствие её ощущалось почти физически. Аркадий стоял у распределительного блока, склонившись над открытым ящиком. Внутри — ничего изящного: медные пластины, угольные вставки, керамические прокладки, грубые контакты, припаянные вручную...

Начальник станции слушал стоя. Он не сел, хотя Елена говорила уже несколько минут. Просто стоял у стола, упершись пальцами в край, и смотрел не на неё, а в окно, за которым серый день медленно втягивался в сумерки. — Это не звери, — сказала Елена. Она говорила ровно, почти буднично, будто докладывала о неисправности оборудования. — И не мутация. Мы проверяли следы, поведение, реакции. Они не живут здесь. Они проявляются. Он медленно повернул голову. — Проявляются, — повторил он. Не как вопрос. Как пробу слова на вкус...

Они сидели напротив друг друга, между ними — стол, заваленный чертежами. Машина за стеной остывала, и это было слышно: редкие щелчки металла, как если бы она шевелилась во сне. Лампа горела неровно, фитиль начинал коптить. Елена первой нарушила молчание. — Мы не сможем его убить, — сказала она спокойно, будто подводила итог давно идущему расчёту. Аркадий не возразил сразу. Он смотрел на схему, но видел не линии, а пустоты между ними. — Я тоже к этому пришёл, — сказал он. — У него нет тела в привычном смысле...

Елена не сразу сказала, куда они идут. Она просто накинула куртку, проверила, плотно ли закрыта дверь домика, и кивнула Аркадию: — Пойдём. Хочу тебе кое-что показать. В её голосе не было ни загадочности, ни пафоса — только рабочая интонация человека, который давно живёт внутри задачи и наконец решился впустить в неё другого. Они вышли в холод. Лагерь ещё спал, но не тем глубоким сном, когда всё замирает, а поверхностно — с редкими звуками, скрипом дерева, далёкими шагами дежурного. Лес вокруг стоял тёмный и плотный, будто подступал ближе, чем днём...

Елена закрыла дверь изнутри и на секунду задержала руку на щеколде, будто проверяя, действительно ли она держится. Дерево было старым, потемневшим от времени и дыма, и щеколда вошла в паз с сухим, окончательным щелчком. — Ты пока будешь здесь, — сказала она так же спокойно, как если бы речь шла о непогоде или о сломанной печке. — Это единственный вариант. Аркадий оглядел домик. Комната была низкой, потолок давил, хотя он понимал, что это всего лишь ощущение. Печь в углу ещё хранила тепло, пахло золой и сырым деревом...

Они лежали молча, укрывшись одеялом, будто это имело значение, будто ткань могла удержать тепло дольше, чем позволено. Связь не ослабевала, но стала мягче, ровнее. Дыхание выровнялось, и в этом спокойствии появилось место словам. — Мне снился странный сон, — сказала Елена не сразу, будто проверяя, можно ли его произносить вслух. — Я шла по длинному коридору. Не в здании — скорее внутри чего-то. Стены были тёплые, как будто живые. И я всё время слышала… не звук, а ритм. Аркадий чуть повернул голову, хотя и так чувствовал, что она рядом...

Поезд замедлился рывками, будто не сразу решил, что ему действительно здесь нужно остановиться. Потом дёрнулся ещё раз и встал. В вагоне кто-то потянулся, кто-то полез за курткой, застучали крышки багажных полок. — Красноярск, — сказала проводница, проходя по проходу. — Конечная. Выходим. Голос у неё был ровный, без интонаций. Она уже смотрела дальше, проверяя купе, а не на людей. Аркадий поднялся, взял чемодан и подождал, пока поток двинется. Он не торопился и не задерживал — просто шёл в общем ритме, стараясь не выбиваться...

Мы живём в эпоху, когда человек больше не принадлежит себе. Его внимание разорвано на фрагменты. Его день расчерчен звуками, вибрациями и красными точками. Нам сказали, что это — прогресс. Нам сказали, что это — удобство. Нам сказали, что быть всегда на связи — значит быть важным. Это ложь. Нас больше не заставляют работать кнутом. Нас не загоняют приказами. Нас дёргают сигналами. Каждое уведомление — это команда: «Реагируй сейчас». Даже если это пустота. Даже если это ничто. Человек больше не решает, когда думать...

После Египта Павел долго не мог понять, что именно изменилось. Не было вспышки, не было эйфории. Сила не ударила в голову, как дешёвое вино. Напротив — мир стал тяжелее. Он шёл по узкой улице Каира, где жаркий воздух дрожал над камнями, и вдруг поймал себя на том, что больше не чувствует себя маленьким. Не всемогущим — нет. Ответственным. Как будто теперь каждое его решение отзывалось где-то далеко, за пределами видимого. Артефакт Осириса в кармане жил собственной жизнью. Он не просто пульсировал — он откликался...

Летнее утро в сибирской тайге выдалось тихим и обманчиво мирным. Золотистый свет пробивался сквозь листву, влажный аромат сосновых иголок щекотал ноздри, а кузнечики начинали свой утренний оркестр. Павел стоял посреди просеки, ошеломлённый. В его сознании всё ещё бушевали вопросы: где он? когда он? почему всё кажется не просто реальным, а слишком знакомым, как будто он уже был здесь, только не в этой одежде и не в этом теле. Глухой стук копыт нарушил утреннюю тишину. Из леса неспешно выехала повозка, запряжённая лошадью...