Поезд времени

Несколько следующих дней лагерь прожил так, словно опасность была не побеждена, а аккуратно отодвинута в сторону — ровно настолько, чтобы о ней можно было не думать каждую минуту. Работы возобновились почти сразу. Сначала — самые простые: починить повреждённые ограждения, заменить балки на вышках, собрать разбросанные ящики с патронами и инструментами. Потом — уже привычные смены, графики, списки задач, которые снова начали писать мелким, аккуратным почерком, а не наспех, карандашом на обрывках бумаги...

В сарае было тихо. Не той пустой тишиной, что бывает после крика, а плотной, рабочей — как перед грозой, когда воздух уже знает, что произойдёт, но ещё не решил, когда именно. Елена затянула последний болт и отступила на шаг. Металл под пальцами был тёплым, слишком тёплым для зимы. Машина жила своей жизнью — не двигалась, не шумела, но присутствие её ощущалось почти физически. Аркадий стоял у распределительного блока, склонившись над открытым ящиком. Внутри — ничего изящного: медные пластины, угольные вставки, керамические прокладки, грубые контакты, припаянные вручную...

Начальник станции слушал стоя. Он не сел, хотя Елена говорила уже несколько минут. Просто стоял у стола, упершись пальцами в край, и смотрел не на неё, а в окно, за которым серый день медленно втягивался в сумерки. — Это не звери, — сказала Елена. Она говорила ровно, почти буднично, будто докладывала о неисправности оборудования. — И не мутация. Мы проверяли следы, поведение, реакции. Они не живут здесь. Они проявляются. Он медленно повернул голову. — Проявляются, — повторил он. Не как вопрос. Как пробу слова на вкус...

Они сидели напротив друг друга, между ними — стол, заваленный чертежами. Машина за стеной остывала, и это было слышно: редкие щелчки металла, как если бы она шевелилась во сне. Лампа горела неровно, фитиль начинал коптить. Елена первой нарушила молчание. — Мы не сможем его убить, — сказала она спокойно, будто подводила итог давно идущему расчёту. Аркадий не возразил сразу. Он смотрел на схему, но видел не линии, а пустоты между ними. — Я тоже к этому пришёл, — сказал он. — У него нет тела в привычном смысле...

Елена не сразу сказала, куда они идут. Она просто накинула куртку, проверила, плотно ли закрыта дверь домика, и кивнула Аркадию: — Пойдём. Хочу тебе кое-что показать. В её голосе не было ни загадочности, ни пафоса — только рабочая интонация человека, который давно живёт внутри задачи и наконец решился впустить в неё другого. Они вышли в холод. Лагерь ещё спал, но не тем глубоким сном, когда всё замирает, а поверхностно — с редкими звуками, скрипом дерева, далёкими шагами дежурного. Лес вокруг стоял тёмный и плотный, будто подступал ближе, чем днём...

Елена закрыла дверь изнутри и на секунду задержала руку на щеколде, будто проверяя, действительно ли она держится. Дерево было старым, потемневшим от времени и дыма, и щеколда вошла в паз с сухим, окончательным щелчком. — Ты пока будешь здесь, — сказала она так же спокойно, как если бы речь шла о непогоде или о сломанной печке. — Это единственный вариант. Аркадий оглядел домик. Комната была низкой, потолок давил, хотя он понимал, что это всего лишь ощущение. Печь в углу ещё хранила тепло, пахло золой и сырым деревом...