Шарлотта / Деревенские рассказы
Фельдшер 30 лет на велосипеде, а когда ноги отказали, ждала скорую 4 часа. Она ,не сказала ни слова новому врачу, а он так и не узнал
Велосипед был старый, «Украина», с высокой рамой и скрипучим багажником. Тамара Ивановна купила его в восемьдесят четвёртом, когда приехала по распределению в село Каменка. Двадцать четыре года, красный диплом медучилища, чемодан с вещами и ящик с медикаментами...
«Не фотографируй меня, я некрасивая». Мать говорила это всю жизнь. После её смерти дочь нашла только одну фотографию
Мать закрывала лицо ладонью. Каждый раз. На каждом празднике, на каждом дне рождения, на каждом Новом году. Кто-нибудь доставал фотоаппарат, и мать тут же поднимала руку. «Не фотографируй меня. Я некрасивая...
Она никогда не улыбалась на фотографиях, потому что стеснялась зубов. Сын накопил ей на протезы и привёз к врачу
На всех фотографиях мать с закрытым ртом. Ни одной улыбки. Ни на одном снимке. Серьёзное лицо, сжатые губы, прямой взгляд. Как на паспорт. Димка заметил, когда ему было тридцать два. Листал семейный альбом, показывал жене: «Вот мать, вот я маленький, вот мы у речки.» И жена сказала: «Дим, а твоя мама никогда не улыбается?» Он посмотрел. Перелистал. Десять фотографий, двадцать, тридцать. Мать серьёзная. Везде. На свадьбе, на дне рождения, на Новом году. Все вокруг смеются, а мать стоит с закрытым ртом...
Рисовала лошадей в тетради, учитель рвала. Через годы картины в галерее, на последней, не имя, а немой вопрос
Лошади были кривые. Головы слишком большие, ноги слишком тонкие, хвосты как метёлки. Она рисовала их шариковой ручкой, синей, той же, которой писала диктанты и упражнения. На последней странице тетради, той, что после «Для заметок», где никто не проверяет. Рисовала на каждом уроке. Математика, русский, окружающий мир. Первые сорок минут слушала, писала, решала. А последние пять, когда учительница диктовала домашнее задание и класс шумел, Оля переворачивала тетрадь, открывала заднюю страницу и рисовала...
Сосед поджёг его забор из-за спора о меже. Он потушил, а утром пришёл к соседу и помог чинить крышу, которую сорвало ветром той же ночью
Забор загорелся в полночь. Николай проснулся от запаха. Не от шума, не от треска. От запаха. Горящее дерево пахнет иначе, чем горящая печь: остро, тревожно, с привкусом смолы. Он открыл глаза. За окном, оранжево. Выскочил во двор. Забор горел. Левая сторона, та, что граничила с участком Степана. Пламя лизало сухие доски, карабкалось вверх, дым шёл столбом. Огонь уже подбирался к сараю. Николай схватил шланг. Вода. Десять минут. Забор догорал, шипя и дымя. Сарай удалось отстоять. Куры переполошились, кудахтали во тьме...

