СЕРПАНТИН ЖИЗНИ

Я сидела напротив своей подруги Кати на её старой кухне, где пахло сушёной мятой. Чайник уже третий раз закипал, а я всё не могла найти слов, которые успокоили бы Катю. — Ты думаешь, я не вижу, как Алёна на часы поглядывает? — Катя резко поставила чашку, и та звякнула о блюдце. — У неё своя семья, дети, муж… А я тут просто довесок. «Заскочу на полчаса, мам, чаю попьем». Полчаса! Будто я не мать ей, а соседка по лестничной клетке. Я осторожно коснулась её руки — холодной, с выступающими венами. — Катя, она ведь не от равнодушия торопится...

Я стояла, теребя край шарфа, и чувствовала, как внутри всё сжимается от привычной, почти родной тревоги: сейчас опять начнётся эта игра в угадайку. Мама сняла пальто, аккуратно повесила его на вешалку — каждое движение выверенное, неторопливое, будто она специально тянула паузу, чтобы я изнывала от ожидания. Потом прошла на кухню, села, сложила руки на столе и посмотрела на меня так, словно я уже в чём‑то провинилась. — Опять у тебя тут чисто, как в операционной, — сказала она наконец, чуть скривив губы в полуулыбке...

Я всё никак не могла уложить в голове, что творится с Леной. Будто не моя рассудительная, спокойная подруга сидела сейчас напротив, а кто‑то чужой, подменивший её за одну ночь. В её глазах светилось то самое упрямое, почти детское «я знаю лучше», от которого у меня внутри всё сжималось от тревоги. — Ты хоть слышишь себя? — я осторожно накрыла ладонью её пальцы, крепко сжимавшие кружку. Та была почти пустой, но Лена всё равно держала её, будто цепляясь за что‑то привычное. — Он сидит за разбой. Восемь лет уже...

Мир будто треснул по шву, и сквозь эту трещину хлынуло что-то холодное, чужое. Я смотрела на спящую дочку — её ресницы чуть подрагивали, она во сне тихонько причмокивала, и в этом было столько покоя, столько чистоты, что становилось больно: как вообще рядом с таким хрупким счастьем может существовать столько жестокости? «Мне одной не понятно, что творится с этим миром?» — шептала я в тишину квартиры, будто надеясь, что стены мне ответят. Но тишина только слушала. Я сидела на кухне, пока за окном медленно опускались сумерки...

Солнце в тот день светило как-то слишком ярко — будто нарочно подчёркивало, что у всех вокруг всё хорошо, и только у меня мир рассыпался на острые, колючие осколки. Мы с дочкой гуляли по парку, и я изо всех сил старалась улыбаться, делать вид, что всё в порядке, что эти бесконечные сравнения, эти тихие (а порой и не очень тихие) упрёки не врезаются в душу, не оставляют там глубокие царапины. У моего мужа есть старшие брат и сестра. У меня тоже есть сестра, и у всех давно свои семьи, свои дети. Бабушки и дедушки успели нанянчиться с внуками, нарадоваться, нафотографироваться...