Религия | Почему люди верят?

Представьте, что я сообщаю вам: Бога нет. Его съел кот-богоед. Этот кот невидим, неосязаем, не отражается в зеркалах, не оставляет следов и обитает в недоступном измерении. Опровергните меня. Серьёзно — попробуйте. Любая ваша попытка разобьётся не о силу моего аргумента, а о его конструкцию: я специально построил утверждение так, чтобы оно было неуязвимо для проверки. И именно в этот момент мы оказываемся внутри самого знаменитого мысленного эксперимента философии XX века — чайника Бертрана Рассела...

Если спросить случайного человека на улице: «Кто такие мусульмане?» — в девяти случаях из десяти ответом будут арабы. Мекка, Коран на арабском, бедуины в белых одеждах, нефтяные шейхи Залива. Картинка сложилась намертво. И она, мягко говоря, не соответствует действительности. Менее 15% всех мусульман мира — арабы. Каждый седьмой. Остальные шесть из семи — индонезийцы, пакистанцы, бенгальцы, турки, персы, узбеки, малайцы, нигерийцы, боснийцы, чеченцы. Религию, которую принято считать «арабской», арабы давно не представляют ни численно, ни культурно...

В 1054 году кардинал Гумберт положил на алтарь Святой Софии буллу об отлучении патриарха Михаила Керулария, развернулся и вышел. Тот в ответ предал анафеме самого папу. Так нас учили в школе. На самом деле это была почти бытовая сцена — никто из участников не понимал, что подписывает раскол на тысячу лет. Большинство современников вообще ничего не заметили: продолжали ездить друг к другу, причащаться, венчаться. Раскол случился не в 1054-м. Он случился потом — медленно, в головах богословов, в учебниках семинарий, в спорах о вещах, которые обычному прихожанину кажутся непонятной схоластикой...

Откройте Коран и попробуйте найти аят, прямо запрещающий рисовать человека. Не найдёте. Его там нет. А теперь зайдите в любую саляфитскую мечеть Эр-Рияда — и узнаете, что портрет в кошельке считается грехом, за который спросят в Судный день. Этот зазор между священным текстом и реальной религиозной практикой и есть главный нерв спора, который длится тринадцать столетий. Не богословы его придумали и не художники. Его породила сама конструкция исламского права — и до сих пор не закрыли. Коран молчит...

14 марта 2020 года, когда мир закрывался на карантин из-за коронавируса, в Дели прошла необычная вечеринка. Двести человек собрались за длинными столами, держа в руках глиняные чаши. В чашах была коровья моча. Организатор — Акхил Бхарат Хинду Махасабха — на полном серьёзе объяснял журналистам, что напиток защитит гостей от вируса. Это не средневековая хроника. Это новостная сводка XXI века из страны, которая запускает ракеты на Луну и производит каждую третью таблетку в мире. И за этим парадоксом...

«У нас есть разрешение красть раз в семь лет». Эту фразу французскому исследователю Полю Батайяру в декабре 1880 года произнесла женщина из эльзасской цыганской семьи Райнхардт — спокойно, как объясняют гостю семейное правило. Разрешение, по её словам, было выдано лично с креста. И самое удивительное здесь не сама история. А то, что у этой легенды есть вторая версия — прямо противоположная по смыслу. И обе ходят по Европе уже не первое столетие. Сюжет в общих чертах такой. Когда римские солдаты пришли заказывать гвозди для распятия, ни один кузнец не согласился их ковать — кроме цыгана...

Откройте Евангелия и попробуйте найти там слово «церковь». Получится ровно три раза — все в Евангелии от Матфея. Три. На все четыре книги о жизни Христа. Если церковь — это центр христианства, почему сам Иисус почти не произносит этого слова? Этот простой факт ставит в тупик и неверующих, и многих практикующих христиан. Потому что в голове у большинства картинка одна: купола, иконостас, свечи, батюшка, расписание служб. Или — у протестантов — молитвенный дом, проповедник, скамьи. А Иисус, оказывается, об этом почти ничего не говорил...

Спросите любого знакомого, что такое грех — и услышите примерно одно: «нарушение Божьей заповеди». Эта формулировка устраивает всех: христианина, мусульманина, иудея и даже неверующего. Только это и есть главная иллюзия. За одним и тем же русским словом «грех» в трёх авраамических религиях стоят три разных вселенных, которые между собой почти не пересекаются. Самое удивительное здесь то, что путаница начинается уже на уровне исходного слова — и продолжается на уровне устройства мира. Начнём с языка, потому что без него весь разговор бессмыслен...

Вы помогли соседу, перевели бабушку через дорогу, отстегнули нищему сотню, отстояли службу — и поймали себя на тёплом чувстве: «я хороший человек». Вот именно в этот момент, по мнению святых отцов, вы совершили один из самых тяжёлых грехов в христианской традиции. Не убийство, не блуд, не воровство — нечто куда более коварное. То, что прячется именно за вашими лучшими поступками. Речь о гордости. Но не о той карикатурной, с надутыми щеками и павлиньим хвостом, которую обычно представляют. А о её тихой, ласковой сестре — самодовольстве праведника...

Если спросить среднего человека, кто такие джинны, он, скорее всего, вспомнит лампу Аладдина и голубого великана из мультфильма. В лучшем случае — что-то про злых духов из восточных сказок. Это удобное заблуждение. На самом деле джинны в Коране — не фольклор и не метафора, а отдельная разумная цивилизация, существующая параллельно с нами прямо сейчас. И они нас видят. А мы их — нет. И это только начало неудобных вопросов. Начнём с базы, которую обычно проскакивают. В 15-й суре, аяты 26–27, говорится прямо: человек создан из звонкой глины, а джинн — «из палящего пламени»...

Священник скороговоркой произносит «помяни, Господи», бабушка ставит рюмку с хлебом, кто-то шёпотом напоминает: «На девятый — обязательно». И никто за столом не может внятно объяснить, что вообще происходит с душой эти сорок дней. Спросите любого — получите смесь полузабытых рассказов, советских суеверий и фраз, выловленных из книжек у церковной лавки. А ведь самое интересное в этой традиции — то, что её нет в Библии. Ни на одной странице. Канонические тексты — Ветхий и Новый Завет — молчат о том, где находится душа на третий, девятый или сороковой день...

Когда в 1937 году британский журналист спросил Гитлера о Боге, тот ответил почти проповедью: «Я верю в Бога и убеждён, что Он не оставит 67 миллионов немцев». А через пару лет, уже за закрытыми дверями, тот же человек называл христианство «тяжелейшим ударом по человечеству» и «незаконнорожденным родственником большевизма». Это говорил один и тот же фюрер. В один и тот же исторический период. Перед разными аудиториями. Вопрос «во что верил Гитлер» обычно решают одним движением. Атеисты находят цитаты о Боге и Провидении — и записывают его в христиане...