🔻Рассказы от Ромыча🔺

Кухня пахла валерианкой и остывшими котлетами. Тётя Люда сидела на табурете, сжимая чашку с отбитой ручкой, и смотрела на Веру так, будто та была не невесткой, а налоговым инспектором. Вера стояла у раковины, мыла одну и ту же тарелку третий раз. Тиша крутился под ногами, цокал когтями по линолеуму, поднимал морду и смотрел на свекровь – коротко, без рычания. Пока без. – Я не в том положении, чтобы считать? – Вера поставила тарелку в сушилку. – Людмила Петровна, вы взяли сто двадцать тысяч. Восемь месяцев назад...

Кухня пахла борщом и уксусом. Даша стояла у плиты, помешивала ложкой в кастрюле, и ложка в её руке подрагивала – не от старости, от злости. – Мам, ну сколько можно? – Дочь сидела за столом, развалившись на стуле, как хозяйка. – Ты эти бумажки собираешь, как… как та сорока. Даша не обернулась. – Это не бумажки. Это документы. – Документы, бумажки – какая разница? – Дочь закатила глаза. – Ты их в шкафу держишь, в серванте, в коробках. Я вчера открыла ящик – там квитанции за две тысячи какой-то год...

– Яна, ты не понимаешь простых вещей. Я беру – значит, так надо. Верну, когда будет. Ромыч сидел на табурете, развалившись, как хозяин. На кухне пахло вчерашним борщом и его одеколоном – дешёвым, но щедро налитым. На столе стояла её чашка. Синяя, с трещиной у ручки. Он пил из неё, хотя у него была своя. – Когда будет? – спросила Яна. – Когда заработаю. Ты же аудитор, посчитай. Двадцать тысяч туда, двадцать сюда. Мелочи. Мелочи. Он говорил это слово так, будто оно отскакивало от зубов. Яна смотрела на его руки...

Первое, что свекровь сделала, войдя в квартиру, – не разулась. Это была не рассеянность. Анна знала, как выглядит рассеянность. Рассеянность – это когда человек суетится, извиняется, ищет тапки. Свекровь стояла в прихожей в уличных ботинках, с двумя сумками, и осматривала коридор так, как осматривают купленную на торгах недвижимость. Прикидывают метраж. Планируют перестановку. – Ох, Аня, – сказала она. – Ну и запах у вас. У вас тут что, собака? Гром лежал в глубине коридора. Он не встал. Он поднял голову, посмотрел на свекровь тяжёлым, немигающим взглядом старого бульдога, и опустил обратно...

– Подписывай, Таня. Хватит резину тянуть. Муж, Николай, положил на стол перед ней лист бумаги. Ручка легла рядом, с глухим стуком. За окном кухни шумел двор – кто-то снова не поделил парковку, и крик доносился сквозь двойные стеклопакеты, приглушённый, как из другой жизни. – Что это? – Татьяна не взяла ручку. Не посмотрела на бумагу. Смотрела на его руки – крупные, с короткими пальцами, с обкусанным ногтем на большом. Он всегда грыз, когда нервничал. Пять лет назад тоже грыз – перед тем как сесть за руль пьяным...