Православные рассказы

Рассказ для православного чтения Я зашёл к себе под мост. Дыра снова разрослась, и снова снежинки, роящиеся в завихрениях сквозняка, казались суетливыми ожившими звёздами. Луч фонарика коротко скользнул по прогнувшемуся фанерному потолку, похожему на огромную, промокшую скорлупу. Я быстро пробежался взглядом фонаря по стенам, увешанным ветошью, рваными пакетами со скарбом и бесчисленными веревочками, которые пригождаются всегда. Потом выхватил из темноты пол, устланный бесформенными тряпичными лежбищам и мелким хламом...

Не соглашайся на компромисс, Когда пройдешь сквозь унынье и страх, Когда в победу свою вонзишь Пальцы, окоченевшие в мечтах. Не соглашайся на компромисс Не принимай от мира взятку. Не радуйся, не веселись, Победе мелкой, дороге краткой. Не соглашайся с мечтою земной, С выигрышем - как с целью. Пусть правда следует за тобой, Пусть будет твоей цитаделью...

Светофоры краснели от его злости. Кажется, чем больше он сердился, тем медленнее ехалось в потоке - пробка сгущалась, она уже чувствовалась в слепом тыканьи соседних машин в никуда, в бесполезный объезд попутных, которые сами ищут, как объехать идущих впереди. Николай ругался, вытягивал шею и пытаясь разглядеть грядущее в потоке. Опять звонил Стегаев, опять звонил банк, опять пищал подшипник сзади слева. А это тоже звоночек. И ещё деньги. И опять часы пищали, напоминали и суетили в его душе суету...

Бескрайняя белая пустыня без низа и верха, как безграничный белый космос — так виделась Лидии Ивановне тетрадная бумага, если она вглядывалась сквозь бледные клеточки в пустоту белизны. Заявления, прошения, обращения — бумага принимала всё безропотно, как ей и положено. И необъятное белое меркло в чернилах. И Лидия Ивановна думала, что житейское всегда встаёт препятствием на пути человеческого ума к светлой бесконечности. И вздыхала, обтирала кончик черной шариковой ручки белой бумажной салфеткой для порядка и размышляла о бесконечном, которое всегда стоит за житейским...

Победа отравляла скорбью. Петербург с его холодным солнцем не растеплил южной души Давида. Но не это теснило сердце. Его сдавливала безысходность и необратимость. И Давид думал, что горе человеческой жизни не в болезнях, неудачах или даже самой смерти. Оно в невозможности вернуться назад, чтобы без ошибок переиграть прожитое. И пульс в его венах застучал в ритме поезда Москва-Адлер, и ум привычно отдался дороге. Родители Давида познакомились в Камбодже, поженились в России и большую часть жизни прожили в пути между Пекином и Каиром...