Православные рассказы и повести

Рассказ для православного чтения Я зашёл к себе под мост. Дыра снова разрослась, и снова снежинки, роящиеся в завихрениях сквозняка, казались суетливыми ожившими звёздами. Луч фонарика коротко скользнул по прогнувшемуся фанерному потолку, похожему на огромную, промокшую скорлупу. Я быстро пробежался взглядом фонаря по стенам, увешанным ветошью, рваными пакетами со скарбом и бесчисленными веревочками, которые пригождаются всегда. Потом выхватил из темноты пол, устланный бесформенными тряпичными лежбищам и мелким хламом...

Светофоры краснели от его злости. Кажется, чем больше он сердился, тем медленнее ехалось в потоке - пробка сгущалась, она уже чувствовалась в слепом тыканьи соседних машин в никуда, в бесполезный объезд попутных, которые сами ищут, как объехать идущих впереди. Николай ругался, вытягивал шею и пытаясь разглядеть грядущее в потоке. Опять звонил Стегаев, опять звонил банк, опять пищал подшипник сзади слева. А это тоже звоночек. И ещё деньги. И опять часы пищали, напоминали и суетили в его душе суету...

Бескрайняя белая пустыня без низа и верха, как безграничный белый космос — так виделась Лидии Ивановне тетрадная бумага, если она вглядывалась сквозь бледные клеточки в пустоту белизны. Заявления, прошения, обращения — бумага принимала всё безропотно, как ей и положено. И необъятное белое меркло в чернилах. И Лидия Ивановна думала, что житейское всегда встаёт препятствием на пути человеческого ума к светлой бесконечности. И вздыхала, обтирала кончик черной шариковой ручки белой бумажной салфеткой для порядка и размышляла о бесконечном, которое всегда стоит за житейским...

Победа отравляла скорбью. Петербург с его холодным солнцем не растеплил южной души Давида. Но не это теснило сердце. Его сдавливала безысходность и необратимость. И Давид думал, что горе человеческой жизни не в болезнях, неудачах или даже самой смерти. Оно в невозможности вернуться назад, чтобы без ошибок переиграть прожитое. И пульс в его венах застучал в ритме поезда Москва-Адлер, и ум привычно отдался дороге. Родители Давида познакомились в Камбодже, поженились в России и большую часть жизни прожили в пути между Пекином и Каиром...

Тихон боялся. С самого детства он всматривался в окружающее с пристальностью, с какою глядит в него аквалангист, охваченный дикой и самовластной морской стихией. Будто стоит он в тяжких железных доспехах на дне океана, и вся жизнь его сведена к тонкости трубки, подающей воздух извне, с поверхности. А он смотрит через треснувшее стекло в шлеме, храбрится, но где-то в непроглядности его сердца уже таится ужас. Жизнь Тихона тоже сжималась крепко, сводя все стремления и взаимосвязи к настроению отца - Петра Бурнашева, мужика справедливого и доброго где-то в тайниках сибирской его души. Но сурового и твёрдого до того, что об ту твёрдость билось всё, к чему он прикасался, и что прикасалось к нему...