Открытая Книга | Марина Кейт

— Ты хочешь знать, кто я на самом деле? — он выдохнул тяжело. — Тогда слушай. Только не перебивай. Я не ответила. Не могла. Мы стояли на мосту, и вода внизу казалась чернильной. Он держал в руках письмо. Моё письмо. То самое, что я сама отправила Б. С. — Всё это время ты думала, что я должен что-то получить. Какой-то ответ. Тайну. Прощение. А правда в том, что письмо нужно было тебе, Катя. Только тебе. Ты просто ещё не знала, что способна отпустить. — Тогда почему Макс всё это придумал? Зачем была вся эта игра? Он посмотрел на меня с таким видом, будто уже не ждал, что я пойму...

— Ты с ней счастлив? Я смотрела ему в глаза. Он — в мои нет. Он просто стоял передо мной, как чужой. Руки в карманах, губы сжаты, будто я задала какой-то дурацкий вопрос. А я задала единственный, который вообще имел смысл. Тишина. Не то чтобы он не знал, что сказать. Он просто не собирался ничего говорить. Не собирался — мне. Потому что ответ был. Я его уже видела. Он молчал так, как молчат не от шока, а от стыда. Того самого, когда знаешь, что всё правда, но тебе проще сделать вид, что это не ты, чем признать...

— Вы не поймёте, пока сами не откроете письмо. — Так она сказала. А потом повесила трубку. Я сидела в тишине, и в голове настойчиво гудело: «Б. С. и дата нашей встречи…» Сначала я пыталась вспомнить всех. Перебирала имена, лица, случайные разговоры из того дня. Но ничего не сходилось. Ни одного знакомого с такими инициалами. Ни одного человека, кому это могло бы быть адресовано. А потом я вспомнила. Тот день. Первую встречу с Максом. Октябрь. Книжный магазин у метро. Я уронила книгу, он поднял. Спросил, читала ли предыдущие части...

— Ты такая счастливая с мужем. Я тебе по-настоящему завидую, — сказала она, вытягивая руки вперёд, чтобы я примерила ей рукава. Я стояла на коленях перед ней, удерживая отрез ткани, и сразу почувствовала, как неприятно дёрнулось внутри. Не от слов. От того, как она это произнесла. — Завидовать нечему, — осторожно сказала я. — Мы обычные. Иногда ссоримся. Иногда молчим друг на друга сутками. Это не сказка. — Да? — она снова повернулась ко мне. — Ну, значит, он хорошо притворяется. Потому что когда я у вас — он просто светится...

Мы вышли из кафе, и я уже хотела попрощаться, как неожиданно он сказал: — У меня для тебя ещё кое-что есть. В его руках была какая-то вещь. — Ты же сказал, что это последнее письмо, — я прищурилась, не торопясь брать конверт. — Почему тогда ты снова мне его даёшь? Он глубоко вдохнул. Смотрел на меня не как человек, пришедший принести новости, а как тот, кто долго колебался — давать или нет. — Письмо — последнее. Но не всё, что он оставил, было написано на бумаге. На этот раз он протянул мне не конверт...

— Он опять не пришёл, — сказала женщина позади меня, и я вздрогнула. — Сказал, что задержался на работе. Наверное, с женой… Очередь в кафе двигалась медленно, и я уже сорок минут держала в руках поднос с ланчем для сына. Жара, духота, шумные дети — всё раздражало, но только не это. Эти слова вошли в меня, как игла, тонкая, холодная и точная. Сердце пропустило удар. Руки стали ватными. Я обернулась. Девушка стояла в шаге от меня, прижимая к уху телефон, нервно перебирая пальцами ремешок от сумки. Брюнетка, симпатичная, лет тридцати...

— Ты думаешь, это розыгрыш? Лена села на подоконник, закурила и взглянула на меня поверх очков. На ней была рубашка с чужого плеча и тёплые серые носки. Она никогда не носила ни того, ни другого, пока жила с Вадимом. Только после его ухода появилась в ней эта неряшливая, расслабленная свобода. Впрочем, как и во мне. — Я думаю, — медленно проговорила я, глядя на письмо, — что у покойников не бывает почерка. — Ну, уж если кто и может нарушить это правило, то точно Макс. Он же был тот ещё му... Ну ты поняла...

— Доктор, вы должны это увидеть. Медсестра стояла в дверях с таким лицом, будто только что увидела смерть. Или, наоборот, — привидение. У неё дрожали пальцы, губы были пересохшими, а голос — сдавленным и хриплым. Врача звали Лариса Викторовна, и за двадцать три года в роддоме она видела почти всё. Почти. — Что-то с ребёнком? — спросила она, вставая от компьютера. — Нет. Ребёнок в норме. Девочка. Всё по показателям идеально. Только... мать пропала. — Что значит "пропала"? — Лариса Викторовна швырнула на стол ручку...

— Это какая-то ошибка… — пробормотала я, прищурившись от лучей солнца и перечитывая имя на конверте в четвёртый раз. — Я никому не писала. И мне никто не должен был… Конверт был тонкий, почти прозрачный от времени, выцветший по краям, как старые письма из бабушкиных сундуков. Но это был не сундук. Это была я — стоящая в халате у скрипучего почтового ящика, с горячим чайником в руке и с комом в горле, который никак не мог объяснить, почему у меня вдруг дрожат пальцы. Имя на конверте не принадлежало мне...

— Да потому что ты — ничто. Просто... тень, которая всё время под ногами путается. Я замерла. Не сразу, а как будто в две фазы: сначала остановилось тело, потом — мысли. Ложка застыла в руке, суп стекал обратно в тарелку, образуя блеклые круги. А в голове — пустота. Даже не боль. Не удивление. Пустота. — Что ты сейчас сказал? — спросила я, стараясь не сорваться. Он даже не взглянул. Уткнулся в телефон, как будто я — та самая тень, что мешает пройти к холодильнику. — Ничего. Забудь. — Нет, повтори...

Он стоял у самого края зала, чуть в стороне от толпы, как будто случайно оказался на этом вечере. Хотя я знала — он пришёл не случайно. Никто не приходит случайно туда, где вручают премии твоей бывшей. Никто не смотрит на сцену так, будто ожидает, что ты споткнёшься и упадёшь. Что всё это окажется нелепым недоразумением. Шуткой. Иллюзией. Он просто стоял, молчал и смотрел. Руки в карманах, осанка чуть напряжённая. Тот самый прищур, от которого я когда-то дрожала — и не от страха, нет, скорее от желания быть в его глазах правильной...

Каждый год 9 мая в нашем доме начинался одинаково: белая скатерть, запах оливье и селёдки под шубой, старая песня "День Победы", льющаяся из кухни, где мама, пританцовывая, нарезала зелёный лук. Бабушка гладила свои ордена. Дед — не настоящий фронтовик, а "труженик тыла", как он говорил, — вставлял в нагрудный карман орденскую колодку и принимал позу гордого участника событий. Дети галдели, споря, кому нести портрет прадеда на «Бессмертном полку». Вся квартира будто оживала. Как будто само пространство знало — сегодня важный день...