Отражения: За маской иллюзий и реальности

Представляете, я тут недавно услышал по радио, пока стоял на разгрузке под Екатеринбургом, про эти модные нынче «ретриты». Говорят, люди платят бешеные деньги, чтобы у них отобрали телефоны, увезли в лес и заставили молчать неделю. Я тогда чуть чаем не поперхнулся. Смешно, честное слово. У нас, на трассе «Колыма» или где-нибудь на перегоне между Уфой и Челябинском, такой «ретрит» выдают бесплатно, в нагрузку к солярке и гололёду. И никто это красивыми словами не называет. Просто связь пропала. «Ешки» даже нет...

Я никогда не верила в сглазы, порчу и ретроградный Меркурий. Я верю в двойную запись, акты сверки и в то, что если дебет с кредитом не сходится — значит, кто-то где-то ошибся, а не "звёзды так встали". Меня зовут Марина, мне сорок два, и я бухгалтер. В моем мире чудес не бывает. Бывают неучтённые расходы. Но полгода назад моя жизнь превратилась в какой-то сюрреалистический отчёт с красными показателями. Сначала я сломала каблук прямо перед входом в налоговую. Ладно, бывает, износ основных средств...

В девяностые все искали убежище. Кто-то прятался за железными дверями квартир, кто-то — в мутной воде ларёчного бизнеса, а я нашёл своё в самом неожиданном месте. Я охранял пустоту. Точнее, тишину. Моя «вахта» была не в банке и не на складе с польским спиртом, где платили в долларах. Я сидел на шатком стуле у служебного входа в филармонию. Задний двор. Место, куда не долетал блеск люстр и запах дорогого парфюма из фойе. Здесь пахло сырой штукатуркой, дешёвым табаком и, как мне тогда казалось, отчаянием...

Я давно заметил: у вещей есть память. У людей короткая, а у вещей — долгая. Я это точно знаю, потому что двенадцать лет работаю в бюро находок на Казанском. Люди теряют всё: зонты, телефоны, надежды, вставные челюсти. Честно, вы бы удивились, узнав, сколько вставных челюстей оставляют в поездах дальнего следования. Видимо, от счастья, что приехали, рот слишком широко открывают. Моя работа простая: принять, описать, положить на полку. Если за тридцать дней не заберут — утилизация или аукцион. Я люблю этот порядок...

Знаете, в три часа ночи недостроенный элитный дом выглядит честнее, чем днём. Днём здесь суета, прорабы орут в рации, краны вертятся, как сумасшедшие цапли, а на заборе висит огромный баннер: «Ваша новая жизнь начинается здесь». Красивая такая картинка: счастливая семья, золотистый ретривер, зелёный газон. А сейчас, когда я обхожу периметр с фонариком, ничего этого нет. Есть только сырой запах бетона, арматура, торчащая из земли, как рёбра какого-то доисторического зверя, и лужи, в которых отражается мигающая лампа у моей будки...

Знаете, что самое страшное в жизни бухгалтера? Не ошибки в отчётах и не проверки. А то, что ты начинаешь жить по графику, как машина. Восемь утра — выход из дома. Девять — начало рабочего дня. Шесть вечера — забрать сына с кружка. Семь — ужин. Девять — отбой. И так день за днём, месяц за месяцем. Два года после развода я превратилась в ходячий календарь с напоминаниями. Даже выходные расписывала по часам: суббота — стирка и продукты, воскресенье — подготовка к школе и планерка на понедельник. И вот в эту идеально выстроенную систему вмешалась Маша...

Знаете, в моей мастерской всегда стоит особенная тишина. Она не пустая, нет. Она наполнена тиканьем. Десятки, иногда сотни маленьких механизмов отбивают свой ритм, и если долго сидеть с закрытыми глазами, начинает казаться, что время — это не абстракция, а вполне осязаемый песок, который сыплется с тихим шелестом. Я привык к механике. Я понимаю её. Если шестерёнка стёрлась — её надо менять. Если пружина лопнула — часы встанут. Тут нет кнопки «отменить действие». И, наверное, именно поэтому я так...

Честно говоря, я никогда не любил смотреть на звёзды. Ну висят и висят, толку-то с них? Мне, знаете ли, на земле проблем хватает. У меня на складе три километра забора, две собаки — Полкан и Мухтар — и вечная головная боль, как бы местные пацаны медь не утащили. Работа простая: сиди в будке, пей чай, раз в час делай обход. Скука смертная, но платили исправно, да и спина после баранки уже не та, чтобы грузы таскать. В ту ночь, где-то в середине ноября, было тихо. Даже слишком. Обычно трасса шумит, слышно, как фуры идут, а тут — вата...

Знаете, я каждый день держу в руках совершенство. Оно приезжает ко мне в картонных коробках, плотно упакованное, охлаждённое и совершенно безжизненное. Голландские розы. У них стебли прямые, как карандаши, бутоны тугие, один к одному, и ни единого шипа. Селекционеры постарались на славу: убрали всё «лишнее». Только вот я заметила одну странную вещь: они почти не пахнут. Красивые? Безусловно. Живые? Не уверена. Они стоят в вазе неделями, не меняясь, а потом просто мумифицируются, так и не осыпав лепестки...

Вы когда-нибудь пробовали говорить с пустотой? Не с той, что в голове, а с вполне конкретной — справа от себя. Там, где раньше сидел человек, который знал о тебе больше, чем жена, а теперь лежит только смятая пачка накладных и старый атлас дорог. Я не из тех, кто верит в мистику. Моя работа простая: крути баранку, следи за датчиками, не спи. Двадцать пять лет за рулём научили меня верить только глазам, тормозам и прогнозу погоды. Если кто-то начинает рассказывать про призраков на обочинах или вещие сны, я обычно молча доливаю кипятка в кружку...

Вчера я разбил свой любимый строительный уровень. Тот самый, немецкий, дорогой, с которым я не расставался лет десять. Швырнул его в кучу строительного мусора с такой злостью, что штукатурка с откосов посыпалась. Парни мои, молодые отделочники, притихли. Смотрят на меня, как на сумасшедшего. А я стою, руки в цементной пыли трясутся, и мне не за уровень стыдно. Мне страшно. Потому что я вдруг понял: эта железяка врала мне последние полгода. А я верил ей больше, чем своим глазам. И самое поганое —...

Это случилось в самый неподходящий момент. Как всегда, кстати. Стоял октябрь, за окном моросил тот самый противный дождь, который не то чтобы льёт, но и не прекращается — просто висит серой пеленой над домами. Аня прибежала из школы, вся мокрая, с распущенными косичками, и бросилась мне на шею: «Пап, подкинь! Как в цирке!» И я — дурак — попытался. Руки обхватили её талию, мышцы напряглись… и вдруг — хруст. Не громкий, такой тихий, почти шёпотом. А потом — огонь. Прям по позвоночнику, от копчика до шеи...