Рассказы на Краю Реальности

Каждое утро начиналось одинаково, зеркало в ванной отражало аккуратный овал лица, в котором уже третий месяц не было жизни. Губы не подвижны, как две сложенные салфетки. Уголки рта не поднимались даже на миллиметр, когда она пыталась повторить вчерашнюю улыбку для коллеги или продавца в булочной, мышцы просто не слушались. Будто кто-то выключил рубильник, отвечающий за "приятное выражение лица". Врачи разводили руками. "Неврология в норме. МРТ чистое. Психосоматика? Возможно. Но органических причин нет"...

Вечер пах мокрым асфальтом и выхлопными газами чужих жизней. Фары её старенькой машины резали туман, как ножницы мокрую ткань. Она ехала домой привычным маршрутом, двадцать три минуты, три светофора, поворот у заправки с кривой вывеской. Радио бормотало что-то про любовь, которую уже никто не помнит. Сегодня она не заметила, как пропустила поворот. Или пропустила нарочно. Рука сама повернула руль влево, туда, где всегда была только стена жилого комплекса. Но в этот раз стены не было. Вместо неё открылась узкая улица, которой не существовало ещё пять минут назад...

Кухня её бабушки всегда пахла пылью и вареньем. Даже спустя годы после похорон Катя чувствовала этот запах, сладковато-кислый, как будто время законсервировалось в этих банках с ржавыми пятнами на крышках. Она редко приходила туда после того, как вышла замуж и переехала в квартиру с белыми стенами и хромированными ручками. Но в один ноябрьский вечер, когда дождь стучал по подоконнику ровно, как метроном, Катя открыла нижний ящик старого буфета. Среди пожелтевших открыток, ниток мулине и коробочки с пуговицами лежала тонкая тетрадь в клеёнчатой обложке цвета выцветшей малины...

Анна стояла на перроне, воздух дрожал от далёкого гула рельсов, а туман клубился, как в забытых снах. Вокзал был старым, с облупившейся краской на колоннах, цвета выцветшего неба, и лампы мерцали жёлтым, словно глаза сонных сов. Поезда приходили один за другим, не по расписанию, а по ритму её сердца, то медленно, как вздох, то внезапно, с вспышкой фар из серости. Каждый состав был уникален, один из полированного серебра, с окнами, полными тропических листьев и криков попугаев; другой ржавый, с вагонами, где мелькали огни больших городов, небоскрёбы царапали небо, как пальцы в отчаянии...

Будильник прозвонил в семь утра. Таня открыла глаза и увидела за окном темноту. Не утреннюю, в которой уже угадывается серый силуэт неба, а плотную, как будто ночь решила не уходить. Она подождала несколько минут, темнота не менялась. Таня встала, прошла на кухню, включила чайник. За окном всё та же чёрная вата, как будто кто‑то натянул плотную ткань снаружи прямо по стеклу. Она потрогала стекло рукой, обычное холодное стекло, но за ним не было ничего. Ни фонарей, ни первых автомобилей, ни голубиного топота на карнизе...

Каждое утро Алина открывала шкаф как чужой чемодан. Слева строгие блузки с аккуратными воротниками, которые нравились начальнику Сергею Петровичу, потому что он почему‑то считал, что женщина без воротника, это женщина без серьёзных намерений. В центре яркие платья и блузки с принтами для Насти и Кати, с которыми они ходили в кафе по субботам, где все смеялись чуть громче, чем хотелось, и говорили «ты такая яркая», как будто яркость была её профессией. Справа скромные, приглушённые вещи для мамы, которая при виде декольте поджимала губы и говорила: «ну зачем так, ты же не в клуб»...

Вера всегда говорила много. В барах, на кухне с подругами, в лифте с незнакомцами, она не давала паузам задержаться. Её голос был тёплым, чуть хрипловатым, с лёгким ритмом, как будто она не просто говорила, а пела. В тишине она чувствовала неловкость, будто в ней надо что‑то исправить, чем‑то её заполнить. И всегда заполняла, шуткой, воспоминанием, беспричинным смехом. Понимание предательства произошло без скандала, просто в тихий, будничный вечер, как будто кто‑то отключил свет её доверия. Вера...

Автобус остановился у обшарпанного столба с надписью «Деревня Лесная, 2 км». Сергей вышел, вынул из багажника потрёпанный рюкзак и старую куртку, синюю куртку с запахом прошлой жизни. «Привезу тебе куртку, баб Нюра, — на починку», — сказал он в трубку неделю назад, когда бабушка по телефону молча выслушала его очередное «всё нормально». Дорога к дому вилась через поле, где коровы жевали траву и лениво поглядывали на него, будто знали все его секреты. Дом бабушки стоял на краю деревни немного покосившийся, но крепкий, с резными наличниками, которые казались глазами, смотрящими в душу...

Каждую ночь она поёт дочке одну и ту же колыбельную. Та же мелодия, те же слова, тот же настороженный взгляд на миг в темноту комнаты перед тем, как тихо закрыть дверь. Лампа в детской мягко светит, рисуя на потолке длинные тени от жалюзи, будто чьи‑то пальцы вдруг застыли между полосами. В комнате пахнет теплом, детской присыпкой и ароматом вечернего теплого молока. Лариса сидит в плетёном кресле, как будто вплетённая в этот уют. Дочь, маленькая, улыбчивая чевочка, с нежными, как крылышки, ресницами...

Дверь была в конце коридора, за поворотом, где обои переходили из бежевых в чуть более тёмные, как будто свет туда не хотел дотягиваться. Нина обходила её двадцать лет. Не обходила даже, а привыкла не замечать, так привыкают к трещине на потолке, к скрипу третьей ступеньки, к тому, что стиральная машина чуть подпрыгивает на отжиме. Это было частью дома, частью жизни, частью неё самой. Дверь просто была. Тёмная, деревянная, с круглой латунной ручкой, которая давно потеряла блеск. Квартира досталась...

Она всегда просыпалась на несколько секунд раньше будильника. Как будто внутренний человек с секундомером знал, что через миг раздастся резкая трель, и заранее снимал её с крепкого сна, чтобы не напугать В шесть ноль три она уже сидела на краю кровати, аккуратно заправляя одеяло, чтобы не было заломов. В шесть двадцать ставила чайник и мазала маслом два одинаковых ломтика хлеба, один мужу, один себе, только себе чуть тоньше. В семь пятнадцать будила сына, поправляя ему одеяло так, будто это всё ещё был тот маленький плед с машинками, хотя это давно уже было серое подростковое покрывало...

Поезд выплюнул Марину на крошечной платформе и сразу уехал, будто передумал иметь к ней какое-то отношение. Воздух пах сырой землёй, дымом и чем то сладким, будто где-то далеко варили варенье. Марина поправила ремень сумки, нашарила в кармане телефон, но сеть упрямо показывала одну палочку. "Вот и хорошо" сказала она себе вслух. "Никто не дозвонится". Дом бабки Нюры стоял на краю деревни, за последними огородами. Крыша уходила в небо кривым треугольником, над печной трубой лениво клубился дым...