Теперь я, говорят, звезда. Полтора миллиона человек поглядели, как я роняю очки в борщ и вслух высказываю этому борщу всё, что про него думаю. Полтора миллиона. У нас в посёлке столько народу не наберётся, даже если посчитать вместе с коровами.
А началось всё с лампы.
Привезла её невестка, Снежана, жена внука моего Родиона. Круглая лампа, на длинной палке, выше меня ростом, светит – глазам больно. Я думала, от темноты. Оказалось, нет. Оказалось, это для красоты. Чтоб я, значит, в этой лампе была как огурчик.
– Фаина Кузьминична, – говорит Снежана, а сама уже эту лампу посреди кухни втыкает, – я вас буду снимать. Бабушки сейчас в тренде. На бабушках хорошо заходит.
Куда заходит, я уточнять не стала. Поняла одно: меня будут снимать. На что – непонятно. За что – тем более.
Снежана, надо сказать, девушка деловая. У неё блог. Это, если по-нашему, вроде стенгазеты, только в телефоне и читают её какие-то тысячи незнакомых людей, которых Снежана ласково зовёт «мои подписчики», а я про себя – «товарищи, которым делать нечего». Снежана этим блогом, между прочим, живёт. То есть прямо деньги получает за то, что показывает чужим людям, как она завтракает. Я когда узнала – села. Я сорок лет на ферме отработала, чтоб деньги получать, а тут – показал кашу, и ты при деньгах. Не тот я век застала.
Снежана, к слову, девушка хорошая, не подумайте. И внука моего любит, и меня жалеет. Просто живёт она вся в телефоне, как мы когда-то жили в очереди за колбасой: вроде и тут стоишь, а голова занята одним – достанется или нет. Только у нас была колбаса, а у неё – эти самые «лайки». Что это за зверь, я долго не понимала. Оказалось, когда чужому человеку твоя каша понравилась, он жмёт пальцем на сердечко. И вот за этими сердечками вся молодёжь нынче и гоняется, как мы когда-то за дефицитом.
И вот стала Снежана из меня делать звезду.
Это, скажу я вам, работа потяжелее фермы. Сперва она написала мне «сценарий» – бумажку, где было расписано, что я должна говорить.
«Тут вы тепло улыбаетесь. Тут говорите народную мудрость. Тут показываете пирожок».
Я читаю и думаю: это что ж, мне теперь и улыбаться по бумажке? Я семьдесят лет улыбаюсь, когда смешно, и хмурюсь, когда дурят, и как-то без режиссёра справлялась.
Сняли первый раз. Снежана посмотрела – схватилась за голову. Я, оказывается, смотрела не в ту камеру. Их там у неё две: одна настоящая, в телефоне, другая – на лампе, и обе, главное, на меня. А я гляжу в окно, потому что в окне как раз сосед дядя Прохор полез на яблоню, и мне интересно, слезет он или нет.
Сняли второй раз. Теперь я смотрела в камеру – но, как сказала Снежана, «деревянно». А чего ему быть деревянным, лицу-то, когда мне велят сказать «здравствуйте, мои хорошие» каким-то людям, которых я в глаза не видела. Я и в магазине так с порога не здороваюсь.
Сняли третий, пятый, десятый. Снежана нервничала, поправляла мне платок, велела «быть живее», «улыбаться глазами» и «не называть подписчиков товарищами, это не формат». Я кивала. А сама всё думала: вот же морока. Раньше как было? Приехала внука жена – посидели, поговорили, она мне про жизнь, я ей пирогов. А нынче – лампа, камера, сценарий и двадцать дублей одного «здравствуйте». Прогресс.
А «здравствуйте, мои хорошие» у нас с ней так и не сладилось. То я говорю слишком строго – «как завуч перед линейкой», ругается Снежана. То слишком жалостливо – «как будто милостыню просите». А один раз возьми да ляпни от себя: «Здорово, девоньки и кто там ещё!» Снежана опять руками всплеснула: не формат. А мне-то так привычнее, я ж не диктор из телевизора, я баба Фая.
А ещё Снежана требовала, чтоб я «держала энергию». Это что за зверь такой – энергия, я опять же не поняла. У меня энергия одна: с утра встала, корову бы подоить, да коровы нет, так хоть полы помою. Вот и вся моя энергия. А ей надо, чтоб я её «держала» да непременно «транслировала в кадр».
Транслировала. Слово это я запомнила, уж больно оно мне понравилось своей бессмысленностью. Теперь, как сосед дядя Прохор через забор начнёт меня жизни учить, я ему: «Прохор, не транслируй». Он не понимает, а замолкает. Действует.
Заметила я за эти дни одну штуку. Молодёжь нынче не живёт, а снимает, как живёт. Сготовила – сними. Поела – сними. Кота погладила – непременно сними, а то будто его и не было вовсе, кота-то.
Я Снежане говорю: деточка, а когда ж вы живёте, если всё время снимаете?
Она не поняла вопроса. Подумала и говорит:
«Так это и есть жизнь, Фаина Кузьминична. Контент».
Вот те раз. Прожила я, выходит, семьдесят два года вовсе без контента – и ничего, не жалуюсь, дети выросли, огород родит.
А ещё был у нас дубль с пирожком. Снежана велела: возьмите пирожок и поднесите к камере нежно, будто это дитя.
Я подношу. «Нет, – говорит, – вы как будто его на рынке взвешиваете».
Подношу иначе. «Теперь как чужого кота держите, брезгливо».
На третий раз я плюнула, откусила от пирожка и говорю: чего я его буду нежно держать, его есть надо, пока горячий. Этот дубль Снежана тоже стёрла. А зря, как после выяснилось: люди-то как раз про «откусить, пока горячий» и любят больше всего.
Особенно меня умиляли её слова. Снежана говорила на каком-то своём языке, вроде русском, а вроде и нет. «Охваты». «Вовлечённость». «Нативная интеграция». Один раз попросила меня «зайти в кадр органично».
Я говорю: Снежаночка, я в этот кадр уже три часа органично захожу, у меня ноги отекли. Давай я просто борща сварю, а ты снимай, если тебе так надо.
Показала мне Снежана и свой блог, чтоб я, значит, прониклась, чем внука жена живёт. Сидим, листаем. Вот она ест авокадо. Вот она бежит по парку в красивых обтягивающих штанах. Вот она держит чашку и смотрит куда-то вдаль, будто там у неё корова отелилась. И под каждой картинкой – сотни этих самых сердечек.
Я гляжу и думаю: и за что? Авокадо как авокадо, мылом отдаёт. Бежит – так от кого бежит-то, никто ж за ней не гонится. Сидит с чашкой – так и я сижу, только меня никто не снимает. А люди под всем этим жмут да жмут свои сердечки. Чудеса в решете. Но виду я не подала: Снежана старалась, показывала, гордилась.
Вот на борще-то всё и случилось.
****
Поставила я варить борщ. Настоящий, не для камеры – для Родиона, он с работы голодный приедет за Снежаной.
Снежана обрадовалась: «О, отлично, бабушка готовит, это душевно, это зайдёт».
Воткнула свою лампу, навела телефон и говорит: «А теперь, Фаина Кузьминична, расскажите от души что-нибудь тёплое про этот борщ. Только от души, очень вас прошу».
А я как раз потянулась за солью, очки и сползли с носа – и плюх прямо в кастрюлю. Мои единственные очки, между прочим, других нет. И вот стою я над этим борщом, без очков, ничего толком не вижу, вылавливаю их половником и от всей, как Снежана просила, души говорю всё, что я про эту жизнь думаю: и про лампу эту окаянную, и про сценарий, и про то, что борщ теперь с привкусом пластмассы, и что в наше время человек просто варил суп, а не «создавал контент», и доварил бы спокойно, кабы не двадцать дублей.
Снежана аж побледнела. «Бабуль, – шепчет, – это не формат, это мы вырежем, это никуда не пойдёт».
А Родион, который как раз вошёл и всё видел, тихонько с другого телефона тот момент уже снял. И, не спросясь жены, выложил. Так, мол, бабушка зажигает.
А Родион потом признался: бабуль, говорит, как услышал, что ты борщу выговариваешь, так сразу понял – вот оно, настоящее, такое не сыграешь и по сценарию не напишешь. И снял. Внук-то, выходит, в людях лучше жены-блогера разбирается, хоть с виду молчун и слова из него не вытянешь.
К утру эти очки в борще посмотрели полтора миллиона человек.
****
Что тут началось – не передать. Телефон у Снежаны разрывается. Незнакомые люди пишут. И главное – не про Снежану, не про её завтраки и «нативную интеграцию». Про меня.
«Вот это бабушка!» «Где такую найти!» «Фаина Кузьминична – королева!»
Какая-то женщина из города, которого я и на карте не сыщу, написала, что плакала и смеялась разом, потому что у неё бабушка была точь-в-точь такая, да только нет её больше, и спасибо, что напомнила. Один мужчина просил рецепт борща – без очков, уточнил, для аутентичности. Школьники какие-то сделали из меня, как это, «мем»: моё лицо над кастрюлей и подпись. Подписи я не разобрала, но лицо моё, факт.
А пуще всего меня насмешило вот что. Полгода Снежана учила незнакомых людей, как правильно жить: что есть, как вставать в пять утра, как «любить себя». И слушали её вполуха. А тут старуха в стоптанных тапках высказалась борщу – и полтора миллиона человек узнали в этом себя. Потому что борщ-то у каждого хоть раз да убегал. А «вставать в пять утра» – это не у каждого.
А ещё, скажу вам по секрету, нашлись и такие, кто меня ругал.
Один написал: «бабка некультурная, в кадре ругается». Я ему хотела ответить, да Снежана не дала: это, говорит, «хейтеры», их кормить нельзя.
Кормить я никого и не собиралась, у меня борщ один на всех, и тот с очками. Но словечко «хейтер» взяла себе на заметку – хорошее слово, сердитое, прямо по делу. Теперь дядю Прохора, когда он мне через забор яблоки-падалицу обтрясает прямо на грядки, так и зову: хейтер ты, Прохор, как есть хейтер. Он опять не понимает. И опять, главное, замолкает.
Снежана сперва, не скрою, скисла. Оно и понятно: бьётся девка год, снимает свои завтраки по сценарию, охваты выгрызает – а тут бабка с половником за одно утро всех обскакала, не сказав ни единого умного слова. Походила Снежана дня два надутая. А потом пришла, села напротив и говорит честно:
– Фаина Кузьминична. Я вас целую неделю учила быть живой. А вы взяли и стали живой ровно в ту секунду, когда я камеру, считай, выключить хотела. Как так?
Я плечами пожала. А что тут скажешь. Не умею я объяснить молодёжи то, чего и сама не знаю. Знаю только: пока ты по бумажке улыбаешься – одна морока, а как очки в борщ уронишь да от сердца выскажешься – вот тут люди и сбегаются. Только я ей этого говорить не стала. Молодая, сама дойдёт. Я в её годы тоже думала, что главное – чтоб гладко.
Теперь Снежана меня больше не режиссирует. Снимает как есть: как я ругаюсь с дядей Прохором через забор, как пельмени леплю, как пеку и ворчу. И, говорит, охваты пошли вверх, и подписчики прибывают, и денег больше. Я в этих охватах ничего не понимаю. Я понимаю одно: ко мне теперь и Родион чаще ездит – не снимать, а просто борща поесть. С тех пор, говорит, как ты знаменитая, бабуль, к тебе и приехать охота.
Доходило до смешного. Приехали как-то ко мне из района, с телевидения уже настоящего: снимите, говорят, бабушку, которая в интернете гремит. Я их, ясное дело, борщом накормила. А сниматься не стала. Хватит, говорю, належалась я под лампой, наелась этой славы по горло.
Если уж кому любопытно, как баба Фая живёт, – пусть приезжает да поживёт рядом, картошку со мной выкопает, а не через экран глядит да сердечки жмёт. Они переглянулись, ничего не поняли, но борщ доели до донышка, добавки попросили. Так с пустыми камерами и уехали – зато сытые. Хоть какая от телевидения польза.
А Снежана переменилась. Бросила свои сценарии, снимает по-простому, и сама, говорит, выдохнула: оказывается, не надо двадцать дублей, надо один, да живой. Я её, голубушку, и похвалила: вот, говорю, теперь ты не лампу зажигаешь, а человека показываешь.
Она засмеялась, подошла, обняла меня. И телефон, главное, в тот раз даже не достала. Просто обняла – без камеры, без лампы, без подписчиков. Я уж и забыла, когда меня так обнимали – не для кадра, а так.
Так что лампу эту я всё-таки оставила. Стоит в углу, пылится. Толку от неё для красоты никакого. Зато бельё на ней сушить – одно удовольствие: высоко, не дотянется кот.
А вас молодые уже снимали «для блога»?