Заметила я давно: чем здоровее человек питается, тем несчастнее у него лицо.
Вот зять мой, Вадим, тому первое доказательство. Парень видный, спортивный, бегает эти свои марафоны, а лицо вечно такое, будто ему недодали. И недодали ему, как выяснилось, как раз еды. Нормальной, человеческой еды.
Приехал он ко мне в субботу, да не на часок, а основательно, с сумкой – взял, говорит, на работе несколько дней, чтоб за тёщей присмотреть, пока та не приучится питаться как надо. Не в гости, выходит, как я по простоте подумала, а, как он сам выразился, «навести у тёщи порядок в питании». Я ещё обрадовалась: думала, поможет полки повесить. А он прямиком к холодильнику.
Открыл. Заглянул. И нахмурился, как туча.
– Степанида Егоровна, – говорит, – да тут у вас не холодильник. Тут у вас склад вредных привычек.
И пошло. Масло сливочное – вон, это «чистый холестерин». Сахар – вон, это «белый яд». Колбаса – вон, «сплошная химия». Сало моё, которое я сама солю с чесночком, – Вадим взял двумя пальцами, как дохлую мышь, и отнёс к мусорному ведру с таким лицом, будто спасает человечество. На освободившиеся полки поставил он мне брокколи, какую-то крупу с заграничным именем и баночку с порошком – «протеин, Степанида Егоровна, это белок, это жизнь».
А я стою и считаю в уме, во сколько мне обходится это спасение. Масло – в ведро. Сахар – в ведро. Печенье к чаю, что я для гостей держала, – туда же. Конфеты, которые мне соседка на день рождения подарила, Вадим понюхал, сморщился: «пальмовое масло», и тоже в ведро.
Гляжу я в это ведро – а там лежит вся радость, какая у старого человека и осталась: чайку с конфеткой попить да хлебушка с маслицем пожевать. И думаю: что ж это за здоровье такое, ради которого и жить-то расхотелось?
А сам всё говорит, говорит, не остановишь. Про какие-то «БЖУ», про «метаболизм», про то, что сахар – это «пустые калории», а брокколи – «суперфуд». Слова все нерусские, гладкие, обкатанные, как голыши в реке. Я половины не понимаю, а спорить боюсь: вдруг и впрямь наука, а я отстала со своим салом.
Рассказал мне Вадим и про «интервальное голодание» – это, оказывается, такая премудрость, когда нарочно не ешь, по часам.
Я говорю: Вадик, у нас это называлось не голодание, а получка кончилась, и мы без всякой науки до зарплаты дотягивали.
Он не засмеялся. У них, у здоровых, и с юмором туго – на смех, видать, тоже калории нужны, а где их взять на одной брокколи.
А под конец дошёл Вадим до моей заветной полки с вареньем. Малиновое, смородиновое, вишнёвое – я их сама варю, всё лето над тазами простою, спину не разогну. «Сахар, Степанида Егоровна. Это чистый сахар». Я как услышала про моё варенье такое – чуть полотенцем его не огрела. Но сдержалась. Сдержалась, потому что уже знала, как с ним быть. А варенье потихоньку в чулан унесла, от греха: есть у меня там местечко заветное, про которое ни один зять на свете не догадается. И заодно, пока Вадим отвернулся, выудила я из ведра обратно и масло, и сало, и пачку печенья – не пропадать же добру из-за чужой блажи. Снесла всё туда же, в чулан, в дальний угол, прикрыла половичком. Чулан у меня – место святое, заповедное: там и варенье зимует, там и наливочка к празднику стоит, там и всё, что от лишних глаз подальше. Ни один ревизор не доберётся, не то что зять-марафонец.
Стою я посреди кухни, гляжу на голые полки, где раньше жило всё вкусное, и думаю: ну вот, дожила. В семьдесят лет меня учит питаться мальчик, который борща от харчо не отличит.
****
И тут, скажу я вам, во мне проснулась хитрость. Не та злая хитрость, чтоб навредить, а добрая, бабская, которой нас жизнь научила: с дураком не спорь – дурак на споре только крепчает. Хочешь дурь из человека вынуть – не тяни её на себя, а подтолкни. Пусть сам наестся.
И стала я Вадиму поддакивать. Да с таким восторгом, что он сам опешил.
– Вадичка! – говорю. – Да как же ты прав, родной! Это ж надо, а я, тёмная, всю жизнь маслом травилась. Ну спасибо, надоумил.
Вадим аж засветился. Не привык, видать, чтоб тёща с первого раза соглашалась. А я только разохотилась. Раз пошла такая жизнь – будем жить здорово. По-настоящему здорово, без поблажек.
Наутро подаю ему завтрак. Гречку. На воде. Без соли, без масла, без ничего – так, как он же и велел. Сама рядом сижу, такую же ем и нахваливаю: «Чувствуешь, Вадик, какой чистый вкус? Это потому что лишнего нет».
Вадим жуёт эту гречку, давится, но кивает – не отступать же от своих идей при тёще.
В обед – брокколи. Пареная, бледная, без капли соли. На третье – компот, который я гордо назвала «детокс». А детокса в нём – вода да три сушёные груши, для виду. Вадим хлебает и крепится.
Я подкладываю: «Ещё брокколи, Вадичка? Ты же сам сказал – клетчатка».
Он сказал. Куда ему деваться.
Назавтра я расстаралась пуще. На завтрак подала овсянку на воде, серую, как осеннее небо, и сверху, для красоты, одну ягодку. Вадим съел, спросил несмело, нельзя ли две ягодки. Я говорю: можно, Вадик, отчего ж, только две – это уже сахар, это уже не считается за здоровое. Он отказался от второй ягодки. Гордый. На обед сварила ему суп-пюре из той же брокколи – вид у супа был такой, будто его уже один раз кто-то съел. Вадим хлебал и бледнел на глазах. А я приговаривала ласково: «Кушай, родной, это ж сплошная польза, ты сам учил». И до того мне стало его жалко, что чуть всё не бросила да не нажарила ему картошки с лучком. Но удержалась. Рано. Не дозрел ещё мой марафонец, надо было додержать его до полной готовности.
К вечеру парень заскучал. Я-то приметила: глаза у него стали как у нашего кота, когда я при нём колбасу режу. Туда-сюда глаза, туда-сюда. И к холодильнику нет-нет да подойдёт, откроет, постоит над брокколи – и закроет. А чего там стоять? Там же, по его науке, теперь сплошное здоровье.
Я знай подкладывала. На ужин подала ему салат из одной травы, какую на рынке для кроликов берут, сбрызнула лимоном и гордо объявила: «Это, Вадичка, руккола, по-итальянски, ты ж такое в кафе заказываешь». Он жуёт траву, грустнеет на глазах. Спросил несмело, нет ли хлебушка, хоть корочки. Я руками всплеснула: «Вадик! Хлеб?! Это ж глютен! Ты сам утром говорил!» Он говорил. Сидит, давится своей рукколой, а у самого в глазах – такая тоска по обычной горбушке с маслом, что хоть плачь. А я гляжу на эту тоску, всё про неё понимаю – и виду не подаю. Рано ещё. Не дозрел.
А по ночам стал мой Вадим к холодильнику наведываться. Думает, тёща спит и не слышит. А тёща слышит: скрипнет дверца, постоит он в темноте над брокколи, повздыхает тяжко – и обратно к себе, несолоно хлебавши. И смех меня разбирает, и жалко его, дурака. Терпит ведь, не сдаётся, из одного упрямства. Гордый, весь в нашу породу, даром что зять.
****
Три дня я его так пользовала. Здорово, чисто, по науке. И с каждым днём зять мой делался всё тише и печальнее. Похудел ещё, хотя куда уж. Стал принюхиваться к запахам с лестницы: у соседки снизу как раз котлеты жарились, так Вадим к двери ближе сядет и ноздрями водит, сам не замечает.
А на четвёртый день случилось вот что.
Напекла я пирожков. С капустой, с картошкой, с мясом – полную миску. Не для Вадима, упаси бог, он же у нас на «чистом питании».
Сказала громко, при нём: «Это, Вадичка, не нам с тобой. Это я бабе Нюре снесу, у неё внуки приехали».
Взяла миску, накинула платок и вышла будто бы к соседке. А сама встала за углом, в подъезде, на пол-этажа выше, и жду. Я ж этого кота знаю, простите, зятя.
Стою, жду, а самой до того смешно наперёд, что кулак ко рту прижала, чтоб не прыснуть раньше срока. Знаю свою наживку: против моих пирожков с мясом ни один борец за здоровье не выстоит, хоть ты его в железо закуй. Дело верное.
Минуты не прошло. Скрипнула моя дверь. Выглянул Вадим – налево, направо, как разведчик. Никого. И крадётся по лестнице вниз, к мусоропроводу, будто бы выносит пакет, а там рядом на столе, аккурат сверху, лежал, как бы забытый, один пирожок. С мясом.
Я сверху всё видела, как из театральной ложи. Крадётся мой спортсмен на цыпочках, шею тянет, прислушивается. Здоровый лоб, гроза моего холодильника, борец с холестерином, и тот пирожок несет, чисто кот, когда хозяйки нет дома. Дошёл. Постоял. Ещё раз по сторонам зыркнул. И.
И вот стоит мой марафонец, спортсмен, борец с холестерином, на лестничной клетке между этажами – и в три укуса заглатывает этот пирожок, давясь и оглядываясь, чтоб, не дай бог, никто не увидел.
Тут я сверху и говорю, ласково так:
– Вадичка. Холестерин-то вкусный?
Он чуть с лестницы не упал. Стоит красный, щёки набиты, прожевать не может, а в руке – остаток пирожка, улика. Ну чисто школьник, которого с папиросой застукали.
А я и не сердилась вовсе. Чего сердиться на голодного человека? Голодный – он ведь не злодей, он просто несчастный. Я его таким сама и сделала, своими руками, на здоровой-то своей пище. Теперь оставалось малое: накормить да вернуть зятю нормальный, сытый вид.
Я спустилась, взяла его, бедолагу, под локоть и повела обратно в квартиру. Достала из духовки остальные пирожки – никакой бабе Нюре я их, конечно, не несла, это я так, для спектакля. Налила щей, настоящих, на мясе. Положила сала с чесночком – того самого, что он в мусор отправлял, у меня запас был припрятан, я ж не вчера родилась. И сел мой Вадим, и ел, и молчал, и было у него первый раз за три дня человеческое, сытое, довольное лицо.
– Степанида Егоровна, – говорит наконец. – Только Люсе не рассказывайте. Я ж перед ней неделю хвастал, что вас на правильное питание перевёл.
– Не расскажу, – говорю. – С одним условием. Перестань ты мой холодильник спасать. Я до тебя семьдесят лет как-то дожила, и всё на масле да на сале. Авось ещё протяну.
И тут он мне и выложил. Оказывается, начитался зять в своём телефоне страстей: что вредно, да от чего что бывает, да как все болеют. И испугался. Не за себя – за меня. Прочитал, что у таких, как я, от такой еды, как у меня, и решил: спасу тёщу, пока не поздно. Вот и кинулся на мой холодильник очертя голову. От большой, выходит, любви кинулся, дурень.
А дочь моя Люся потом рассказывала мне, смеясь:
«Мам, он же неделю дома ходил сам не свой. Начитался, перепугался, всё твердил: бабушку спасать надо, она себя этим салом губит».
Губит. Это я-то, что всю деревню пересолила-пережарила да до семидесяти годочков преспокойно дотянула. Но он-то всерьёз боялся, от сердца. Вычитал свои страсти в телефоне – и порешил, что обязан меня уберечь. Своими руками, через мой же холодильник. Вот такой выискался спасатель.
Я слушала и не знала, ругать его или обнять. Обняла. Потому что за неуклюжей этой заботой, а всё ж забота. Прибежал мальчишка, перепугался за старуху и давай, как умел, спасать – пусть глупо, пусть через мой холодильник, а от сердца же. Не каждая тёща таким зятем похвастается: чтоб из-за неё марафоны бегал да брокколи в холодильник ставил.
– Ты, Вадик, в другой раз, как за меня напугаешься, – говорю, – ты не холодильник мой переворачивай, а просто приезжай почаще да щей со мной поешь. Мне от этого здоровья прибавится поболее, чем от всей твоей брокколи.
Он покивал, пристыженный, с набитым ртом. А я подумала: вот ведь как оно. Тягаться с молодыми за свой холодильник – дело гиблое: они книжек начитались, их не переспоришь. А вот накормить дурака досыта да дать ему самому до всего дойти – оно вернее всякого спора. Сытый человек добреет и умнеет на глазах.
Сало, правда, я ему всё равно припрятала – в чулан, к варенью, в то самое заветное местечко. Любовь любовью, а сало – оно по списку. Своё, кровное, над тазами горбом нажитое, я ни одному спасателю не отдам, хоть он трижды марафонец.
А у вас в семье есть такой спасатель, что лучше вас знает, как вам жить, что есть и когда ложиться?