Кот появился у меня под дверью в четверг. Сел на коврик и уставился. Будто так и надо, будто его тут с утра дожидались.
Я ему: «Брысь. Не нужен мне никто». А он не брысь. Сидит, хвост колечком, и глядит своими нахальными глазищами – открывай, мол, бабка, чего расселась.
Я дверь и закрыла. Перед самым его носом. Не нужен мне нахлебник, ещё чего не хватало. Я одна живу, и живу, между прочим, прекрасно: тихо, спокойно, никто под ногами не путается, никто не учит, как мне правильно. Кота в моём хозяйстве только и недоставало для полного счастья.
А наутро он опять под дверью. И мяучит. Тоненько, с укором, будто это я ему чего задолжала.
Ну вынесла я ему. Колбасы кусочек. Не из жалости, упаси бог, – чтоб не орал да соседей не будил, мне перед людьми неловко. Он съел, облизнулся и посмотрел так, словно я ему теперь век обязана. Нахал рыжий.
А вечером – снова здорово. И наутро. Я ворчу, гоню веником, грожу, что в приют сдам, что управдому пожалуюсь, – а сама миску выношу. Дальше – больше: то молочка плесну, то рыбки разморожу, то косточку приберегу. Котяра обнаглел вконец: стал меня в подъезде у почтовых ящиков встречать и до самой двери провожать, как кавалер.
А там и в квартиру просочился. Сперва на порог – одной лапой, бочком. Потом в прихожую. А назавтра, гляжу, уже на моём кресле развалился, как барин в санатории, и в ус не дует. Сгоняю – он переждёт, пока отвернусь, и обратно. Упрямый, весь в меня, прости господи.
Соседка моя, Валентина, как-то застала эту картину – кот на кресле, я вокруг с тряпкой.
– Тонь, – говорит, хитро так, – а я думала, ты котов на дух не выносишь.
– И не выношу! – отрезала я. – Это не кот. Это временное недоразумение. Пристрою на днях.
– Ну-ну, – говорит Валя. – Недоразумение. Вон как разлеглось, твоё недоразумение.
Я её выпроводила. А кот, паразит, мне ещё и подмигнул, по-моему.
А характер у него – не приведи господь. Любимый мой столетник он с подоконника спихнул в первую же неделю – загораживал, видите ли, обзор. В тазу с бельём спал, пока я не видела, – потом простыни в рыжей шерсти. На шторы лазил, как матрос на мачту, и сваливался с грохотом, делая вид, что так и было задумано. А ещё завёл моду караулить холодильник: сядет напротив белой дверцы и сторожит, будто оттуда вот-вот колбаса сама выпрыгнет.
– Ты, – говорю ему, – не кот, а вымогатель. Тебе бы на рынке торговать, цены б тебе не было.
Он жмурится. Мол, подумаю над предложением.
А по ночам он повадился забираться ко мне под бок. Я гоню – «иди на своё место!», а где у него место, у приблуды? Нету у него места, кроме как у меня. Вот и пристроится в ногах, тёплый, урчит себе, как трактор за стеной. И, знаете, под это урчание я стала спать. По-настоящему, без таблеток. А то ведь годами в потолок глядела до рассвета, всё думы думала, тяжёлые, стариковские. А тут урчит рыжий под боком – и думы те куда-то отступают, не лезут. Лучше всякого снотворного, и в аптеку бежать не надо, и денег не стоит.
Имя я ему, кстати, путёвого так и не дала. Зову «рыжий», «паразит», «иди сюда». А он на всё откликается, на любое слово – лишь бы голос мой слышать. Валя говорит: «Назови ты его по-человечески, что он у тебя как неприкаянный». А я ворчу: «Перебьётся. Назову – значит, совсем мой, насовсем останется. А я ещё не решила». Вру, конечно. Давно решила. В тот самый день решила, как дачнице про лоток наврала.
И вот какая штука вышла. Стала я с ним разговаривать. Вслух. «Ты гляди, опять цветок уронил, разбойник». «Куда в таз лезешь, там бельё мокрое». «Ну что зыришь, нету больше колбасы, всю слопал». А ведь раньше-то мне и поговорить было не с кем – со стенами да с телевизором, который вечно не то бубнит. А тут живая душа, пусть хвостатая, пусть нахальная, а слушает: голову набок водит, будто всё понимает и во всём со мной согласен.
Вы замечали, как это – жить одной? Не плохо, нет. Просто тихо. Так тихо, что иной раз сама себе голос проверяешь – не заржавел ли совсем без дела. Чайник вскипит со свистом – и то событие, повод встать да выключить. А тут – котяра. Шумный, тёплый, вечно под ногами, вечно ему чего-то надо. И квартира будто разом ожила, задышала. Я и не помнила уже, когда в ней последний раз кто-то, кроме меня, топал.
А ведь дом мой когда-то полон был. И дети галдели, и муж газетой шуршал на весь коридор, и кастрюли на всех не помещались на плите. Потом дети выросли, разлетелись по своим гнёздам – оно и правильно, так заведено, не держать же. И стало тихо. Я и привыкла вроде, человек ко всему привыкает. Только привыкнуть – это ведь не то же самое, что не замечать. А этот рыжий пришёл – и я вдруг вспомнила, как оно бывает, когда в доме есть ещё кто-то. Когда по полу не только твои шаги.
****
Только я виду не подавала, что прикипела. Наоборот, всем во дворе объявляла: временно он у меня, пристрою нахлебника в хорошие руки, не насовсем. Я ж не из этих, не кошатница блаженная.
Дошло до того, что объявление написала. От руки, на тетрадном листке:
«Отдам кота в добрые руки. Рыжий, ласковый (приврала – царапается), к лотку приучен (тоже приврала, чего уж)».
Повесила в подъезде у входа. Своими руками повесила. И сама же потом всю неделю косилась на тот листок – не оторвал ли кто телефончик снизу, не позвонит ли.
И сама не пойму, чего боялась больше: что не позвонят – значит, никому мой котяра не нужен, обидно за него, такого видного; или что позвонят – и придётся отдавать. Вот ведь раздвоилась душа надвое: и пристроить хочу, и чтоб не забрали. Так всегда бывает, когда сам себе врёшь, а сам же знаешь, что врёшь, и оттого ещё пуще ворчишь.
И ведь позвонили. Женщина, голос приятный, обстоятельный, с дачей:
– Здравствуйте, я по объявлению. Возьму вашего котейку – нам на участок надо, мышей гонять.
– А… да, – говорю, а у самой язык будто к нёбу прилип. – Приходите, гляньте.
Обрадоваться бы. А внутри будто холодком потянуло, и колбаса в горле застряла.
Пришла она смотреть. А кот, паразит, как назло, давай ко мне ластиться: трётся об ноги, мурчит на весь дом, в глаза заглядывает – ну чисто напоказ, чей он и кого тут признаёт. Стою я, смотрю на это представление и понимаю: не отдам. Хоть тресни, не отдам.
– Знаете, – говорю, – а занят котик-то. Передумала я. Он, это… к лотку совсем не приучен, и царапается, и характер скверный. Намучаетесь вы с ним на даче.
– Так у вас в объявлении написано – ласковый, к лотку приучен, – удивилась гостья.
– Мало ли что написано, – буркнула я. – Бумага всё стерпит. А кот – вот он, живой, со своим норовом. Не отдам, и весь сказ.
Гостья пожала плечами да ушла. А я кота на руки взяла – первый раз за все эти недели – и говорю ему прямо в рыжую морду: «Ну что, приблуда. Видать, остаёшься. Только не воображай, что это ты меня уговорил».
А Валентина потом, как узнала всю историю с объявлением, смеётся:
– Да он, рыжий твой, хитрюга, по всему подъезду сперва прошёлся. И ко мне в дверь скрёбся, и к деду Игнату с первого наведывался. А выбрал тебя. Видать, смекнул, кому нужнее.
Кому нужнее. Сижу я вечером, глажу этого нахала, слушаю, как он урчит, и думаю: а ведь и правда. Я-то была уверена, что это я его подобрала – по доброте, из милости снизошла. А выходит-то наоборот. Это он меня подобрал. Шёл себе по подъезду, приглядывался: у кого тихо за дверью, у кого голос заржавел без дела, у кого свет вечерами допоздна, а слова за день не сказано ни единого, – и выбрал. Постучался. Ко мне.
Я даже всплакнула тогда, тихонько, отвернувшись, чтоб кот не приметил, – а то ещё возгордится, паразит. Это ж надо: брела по жизни старуха, и всем казалось – сама по себе, ни в ком не нуждается, ворчливая Тоня, которой и помощи не предложи – огрызнётся. А оказалось – нужен. Да так нужен, что из-за рыжего бродяги чужой женщине про лоток наврала, лишь бы не отдавать.
Теперь он каждый вечер встречает меня у той самой двери, где когда-то сидел никому не нужным приблудой. Только теперь не я ему открываю с ворчанием – это он меня домой поджидает, как сторож на посту. И квартира моя больше не тихая. Шумно в ней, шерстисто, и кто-то вечно орёт под ухо, что миска показала дно и это, между прочим, вопиющее безобразие.
А я не жалуюсь. Пускай орёт, разбойник рыжий. Лишь бы было кому.
Объявление то я из подъезда сняла. Тихонько, чтоб Валя не приметила да не дала повод позубоскалить. Скомкала и выбросила. А телефончик, который снизу отрывают, так ни один человек и не оторвал. Видать, прав был кот: не для добрых чужих рук он сюда пришёл. А ко мне. По мою душу.
Сидим теперь по вечерам вдвоём: я в кресле, он – у меня на коленях, тяжёлый, наглый, рыжий. За окном темнеет, чайник свистит, телевизор бубнит своё. И не тихо больше в доме. Совсем не тихо. И хорошо.
Кто бы мне год назад сказал, что моё драгоценное спокойствие порушит рыжий нахал без роду и племени, явившийся незваным в четверг, – ни за что бы не поверила. Выгнала бы и за порог не пустила. А теперь вот без этого нарушителя порядка и жизнь будто не в жизнь. Так-то.