МИР ИЛЛЮЗИЙ | Леся Браун

Когда судебный пристав зачитывал приговор, я почти не слышала слов. В ушах стоял какой-то противный ватный гул, а перед глазами плыло. Я не смотрела на судью или на прокурора с его идеально выбритыми висками. Мой взгляд намертво прикипел к третьему ряду. Там сидела Светлана Павловна. Моя свекровь. Она баюкала моего трёхлетнего Мишку, а он хныкал и тянул ко мне свои маленькие, вечно измазанные пластилином ладошки. Она что-то шептала ему, поглаживая по светлой макушке. Только спустя годы я узнала, что именно она ему тогда вливала в уши: «Мамочка уезжает в командировку, солнышко...

Знаете, я никогда не думала, что финал моей жизни будет разыгран в холодном зале районного суда под аккомпанемент сухого стука судейского молотка. Сидела в клетке, смотрела на человека в чёрной мантии и пыталась поймать его взгляд. Но он не смотрел. Он чеканил слова приговора, и голос его — ровный, официальный, абсолютно чужой — резал меня без ножа. Это был Артём. Мой сын. Мой мальчик, которого я когда-то спасла от самого края, взяв на себя его грех и его срок. Двадцать лет назад я вошла в тюремные ворота вместо него, чтобы у него была чистая биография, институт и вот эта самая мантия...

Смотрю я как-то новости, и тут — здравствуйте. На экране знакомая рожа, только ещё более лощёная, чем пять лет назад. Майор Громов, Сергей Викторович, теперь уже целый заместитель начальника областного управления МВД. Стоит такой, китель на груди топорщится, пуговицы блестят, а лицо прямо сияет от осознания собственной важности. У меня в тот момент сердце так ухнуло куда-то в пятки, что в глазах реально потемнело. Будто обухом по голове прилетели те самые воспоминания, которые я так старательно заталкивала поглубже в подсознание...

Когда я вошла в обычный супермаркет на Ленинском проспекте, я и представить не могла, что этот вечер перечеркнёт три года моей жизни. Я просто шла за продуктами, усталая после смены, мечтая о тихом вечере. Но возле стеллажа с макаронами моё сердце внезапно остановилось. Там стоял он. Мужчина в дорогой куртке, с золотой цепью на шее, спокойно выбирал упаковку спагетти. Его лицо, тронутое загаром, выражало абсолютное спокойствие. Это был Дмитрий Соловьёв. Тот самый человек, из-за рокового столкновения с которым я провела два года в колонии...

Когда управляющий банком Игорь Витальевич Морозов смеялся мне в лицо прямо в зале суда, я смотрела ему в глаза и молчала. Он демонстрировал всем присутствующим, какая я «жалкая и необразованная». Он был уверен, что я, обычная уборщица, посмевшая якобы украсть двести тысяч из сейфа с отпечатком пальца, и никогда не смогу оправдаться. Но я молчала, потому что знала правду, которую не знали даже его адвокаты. Той июльской ночью, когда я мыла полы в его кабинете, я видела отражение в зеркальном шкафу...

Я стояла у прилавка в магазине возле дома, протягивая продавщице помятую купюру за батон хлеба, когда увидела то, что заставило моё сердце остановиться. На банкноте, которую женщина достала из кассы для сдачи, в правом верхнем углу стояла едва заметная пометка синей ручкой: три точки треугольником и цифра семь. Я сама поставила эту метку три с половиной года назад на пачке денег, которую готовила к выдаче пенсий. В тот день я чувствовала, что что-то пойдёт не так, что кто-то планирует недоброе. Интуиция...

Когда конвоир защёлкнул наручники на моих запястьях, мир вокруг перестал существовать. Остался только голос матери, который эхом отдавался от холодных стен судебного коридора. Она не плакала по мне. Она кричала, что я всё выдумала, что я разрушила жизнь «святому человеку». Я смотрела на неё через стальные прутья решётки и видела в её глазах не боль за дочь, а слепую преданность мужчине, который три года превращал мою жизнь в бесконечный кошмар. Мужчине, который приходил ко мне в комнату под покровом темноты, когда она была на ночных сменах...

Когда надзирательница принесла письмо и сказала, что оно адресовано Ирине Соловьёвой, Вера машинально кивнула, хотя это было не её имя. Десять лет она отзывалась на имя сестры-близнеца, которая украла её паспорт и подменила документы перед самым арестом. Всё это время сестра жила её жизнью на свободе: растила её дочь, спала в её постели и называла своим мужа Веры. А Вера находилась за решеткой за чужие преступления. Но, вскрыв конверт, она замерла. Первые строки гласили: «Ира, я знаю, что ты не моя жена...

Когда судью Ларину втолкнули в нашу камеру с разбитым лицом и в рваной робе, я сначала даже не узнала её. Только когда она подняла голову и наши взгляды встретились, в памяти всплыл тот февральский день пятилетней давности. Я снова услышала её монотонный голос, зачитывающий мне приговор. Она даже не смотрела на меня тогда, просто перечисляла статьи и сроки. Десять лет колонии строгого режима за случайность, которую я не начинала, и за исход, которого не планировала. Она слушала прокурора, что-то записывала в блокнот, но я была для неё не человеком, а очередным делом в годовой статистике...

Когда в тюремную камеру вошла новенькая в дорогом, но уже помятом бежевом пальто и с размазанной по лицу тушью, я сначала даже не повернула голову. Таких здесь было много. Плачущих, растерянных, пахнущих дорогими духами, которые ещё не успел перебить запах тюремной хлорки. Но когда она подняла руку, чтобы вытереть слезы, свет из зарешеченного окна упал на её пальцы. На безымянном пальце правой руки блеснуло золотое кольцо. Массивное, старинное, с крупным квадратным изумрудом. Я замерла. Это было кольцо моей бабушки...

В день моего освобождения я успела сделать только одно. Я незаметно зашила в подкладку своей старой куртки маленький листок бумаги. На нём были записаны имена. Те самые, которые я повторяла про себя все семь лет, глядя в серый потолок барака. Адвокат Соловьёв. Человек с вкрадчивым, бархатным голосом, который убедил меня, что тюрьма — это не конец света, а временная неприятность. Владимир Крестовский. Влиятельный бизнесмен, который пообещал оплатить спасение моей мамы в обмен на свободу своей дочери...

Когда хозяин дома открыл мне дверь и равнодушно окинул взглядом, не узнав в седой сгорбленной женщине свою жену, я поняла, что пятнадцать лет лагерей действительно стерли меня с лица земли. Андрей нанял меня домработницей в тот самый особняк, который мы когда-то строили вместе, мечтая о счастливой старости. Я молча кивнула, когда он объяснял обязанности, и не дрогнула, когда его новая жена Алина небрежно бросила мне грязную посуду, даже не взглянув в мою сторону. Но когда я увидела синяки на руках...