МИР ИЛЛЮЗИЙ | Леся Браун

Колбасу я положила обратно на полку. Подержала в руке, посмотрела на ценник – четыреста с лишним за палку – и положила. Взяла вместо неё пачку маргарина за полтинник и кости на бульон, мясник Семёныч мне их по-соседски отбирает. Девочка-кассирша смотрит, ждёт. А у меня в кошельке после аптеки – пара сотен мятых до самой пенсии, и пенсии той ждать ещё десять дней. – Всё? – спрашивает кассирша. – Всё, дочка. Хватит с меня. Вышла из магазина, прижала пакет к груди и иду себе, не оглядываюсь. Стыдно мне не было – привыкла за столько лет...

Девятнадцать тысяч двести рублей. Я двигала косточки по счётам туда-сюда и смотрела, как они упираются в самый край рамки. Дальше двигать некуда, а месяц ещё длинный, как зимняя ночь. Считала вслух, чтоб не сбиться. На лекарства Михаилу – две с половиной, без них он не он, давление скачет. За свет с перерасчётом – тысяча восемьсот, бумажка вчера в ящике лежала, я её три раза перечитала, всё думала, не ошиблись ли. Квартплата набегает. Хлеб, крупа, молоко – что подешевле. И выходило по косточкам, что последнюю неделю до пенсии нам с дедом жить на воздухе да на старых запасах...

Слуховой аппарат стоил сорок две тысячи пятьсот. Я записал это число на обороте направления, в очереди к сурдологу, огрызком карандаша, и вышло так криво, будто рука сама не верила. Пенсия у меня девятнадцать тысяч четыреста. Я отнял в уме, сел на скамейку в коридоре поликлиники и сидел. Получалось, что слышать снова я смогу года через два. Если ничего не сломается. А у меня всё ломалось по очереди, аккуратно, как по записи: сперва холодильник, потом зубы, теперь вот уши. – Аркадий Тимофеевич, вам бесплатно положено, через комиссию, – сказала врач...

В тот день, когда меня сократили, я пришла домой и впервые в жизни не знала, чем занять руки, привыкшие к клавишам. Руки у меня всю жизнь были при деле. С пяти лет за инструментом – музыкальная школа, училище, институт, потом сама стала учить. Пальцы мои помнят больше нот, чем я слов. И вот эти руки оказались никому не нужны. Я сидела на кухне, клала их на стол ладонями вниз и смотрела – длинные, сильные ещё пальцы, с короткими ногтями, как положено пианистке. Подняла глаза к тёмному окну, а там...

Оркестр наш расформировали в среду, а уже в четверг я сидел дома с баяном на коленях и не знал, кому он теперь нужен, этот баян, и кому теперь нужен я. Сорок лет я отыграл при Доме культуры. Сорок. Свадьбы, юбилеи, проводы в армию, встречи ветеранов, отчётные концерты – всё через мои руки, через эти вот мехи прошло. А пришла новая директорша, молодая, деловая, посмотрела сметы и сказала: оркестр – это нерентабельно. Нерентабельно, вот какое слово. Распустили нас всех, ставки убрали. Кому пенсия, кому на улицу...

В пятницу мне дали расчёт, а в субботу я уже стояла на остановке с чужим адресом в телефоне и не знала, как звонят в незнакомую дверь, когда тебе шестьдесят один. Расчёт – это я громко сказала. Заведующая, девочка лет тридцати с бровями домиком, повертела в руках мой трудовой, будто чужую квитанцию из ящика, и сказала, что салон «меняет формат». Что нужны мастера помоложе, поярче, под молодёжь, под фотозону, под эти их соцсети, где волосы красят в цвет морской волны. А мне, конечно, всё компенсируют по закону, не сомневайтесь, Галина Андреевна...

Крыша сарая лопнула ночью, без грома, без треска – просто к утру я вышел, а конёк лёг набок, и две стропилины торчали вкривь, будто сломанные пальцы. Дожди шли третью неделю. Я стоял в одной майке, в росе по щиколотку, и собирал с земли то, что осыпалось, – не доски, нет. Это были прутья. Связки ивовой лозы, что сохли под крышей с осени, теперь валялись в грязи, в щепе, перемешанные с трухой. Я поднимал их по одному и складывал в охапку, и пальцы сами знали, какой прут ещё живой, а какой пора в печь...

Косточки на счётах я гоняла туда-сюда, будто от этого их станет больше. Семнадцать тысяч двести – пенсия. Минус свет, минус вода, минус газ, минус та квитанция, что пришла нынче утром. За капремонт прислали. Откуда в новой панельке капремонт, я так и не поняла, но сумма стояла, и стояла она нехорошая. На лекарства для рук, что к зиме совсем заныли, после неё не оставалось. Я отодвинула счёты. Деревянные, мамины, им лет пятьдесят, костяшки от пальцев залоснились до медового блеска. В городе над ними посмеиваются – у сына на телефоне всё считается само, ткнул и готово...

Я три раза вдела нитку в иголку мимо ушка, прежде чем поняла: дело не в нитке. Дело в глазах. Льняная нить номер шестьдесят, тоньше волоса, лежала у меня на пальце, а ушко иголки расплывалось в мутное пятно, сколько я ни щурилась, сколько ни наклоняла лампу. Семьдесят лет. Глаза кружевницы, которые полвека видели то, чего не видит никто, сдали первыми. А мне нужно было всего-то пришить новую тесьму к воротнику, который заказала женщина из музея. Простую тесьму. Я отложила иголку, сняла очки, потёрла переносицу и сказала вслух, в пустую комнату: – Ну вот и доплелась, Нина Аркадьевна...

Я считал монеты на ладони, и выходило, что на новую упаковку Раиных таблеток не хватает четырнадцати рублей. Не четырнадцати тысяч. Четырнадцати рублей. Пенсия пришла третьего числа, двадцать четыре с небольшим, и к двадцатому от неё оставалась горсть мелочи, которую я пересыпал из руки в руку, будто от этого её могло стать больше. Раиса в комнате гремела банками, делала вид, что ищет нитки, а на самом деле слушала, как я там, на кухне, дышу над этой мелочью. Сорок один год прожили вместе. За сорок один год она научилась слышать, когда у меня в горле застревает не мокрота, а злость...

В очереди к окошку записи рёв стоял такой, что я своё слышать перестала. А пришла я туда из-за бумажки, которая стоила мне покоя. Накануне в почтовом ящике лежал перерасчёт за отопление – доплатить одиннадцать тысяч за зиму, разом, до конца месяца. Одиннадцать тысяч, которых у меня нет и взяться им неоткуда. А тут ещё кардиолог выписал новое лекарство, прежнее с рынка убрали, и это новое – тысяча восемьсот за упаковку, на месяц, не угадаешь. Я сидела накануне над этими бумажками и считала в уме,...

Рыжий кот сидел на подоконнике среди разгрома и щурился на солнце так довольно, будто сделал доброе дело. А на полу лежал месяц моей жизни. Шестьдесят стаканчиков с рассадой, которые я растила с февраля, сметены вниз одним ленивым взмахом хвоста. Земля по всему подоконнику, белые корешки наружу, сломанные стебельки, лужи натекли. Маркиз потянулся за голубем за стеклом – и снёс всё. Помидоры сортовые, перцы, петунии. Всё, во что я вложила последние деньги. Я стояла над этим побоищем и считала вслух, по привычке, костяшками на счётах, которые с магазина домой принесла, когда нас сократили...