Чувства, которые сильнее смерти

Она ждала Андрея восемь месяцев. Считала дни, представляла встречу: как обнимет, поцелует, прижмётся к нему и не отпустит. Когда дверь открылась, Елена бросилась навстречу. Но замерла на полпути. В прихожей стоял мужчина с лицом Андрея, его фигурой, его голосом. Но глаза... глаза были чужие. Холодные, жёсткие, пустые. Её Андрей смотрел тепло, с улыбкой в глазах, даже когда молчал. Этот мужчина смотрел сквозь неё, будто видел что-то страшное за её спиной. "Привет", — сказал он глухо. Елена протянула руку для объятий, но он отстранился, прошёл мимо, сбросил рюкзак...

Она не стирала его куртку девятьсот двенадцать дней. Лариса считала каждый. Куртка висела в шкафу, и она открывала дверцу каждое утро, прижимала ткань к лицу, вдыхала. Запах мужа Михаила: табак, хвоя, его одеколон, он сам. Подруги уговаривали: постирай, моль съест, испортится. Лариса отказывалась: "Это последнее, что от него осталось. Постираю — исчезнет навсегда". Два с половиной года прошло с момента, как Михаил пропал без вести. Куртка выцвела, запах стал едва уловимым. Лариса поняла: пора отпустить...

Они так и не станцевали свой свадебный танец. Наташа и Денис поженились в пятницу, а в понедельник он уехал. Загс, несколько фотографий, объятия на пороге — и всё. Наташа училась танцевать вальс три месяца специально для свадьбы, хотела удивить. Не успела. Год она ждала, представляя, как они станцуют, когда он вернётся. Денис вернулся в октябре. На протезе, с костылём, с опущенными глазами. Отворачивался, когда она пыталась обнять, говорил: "Я не тот человек, за которого ты выходила". Не хотел, чтобы видела его таким...

Марина вязала солдатский шарф три недели, каждую петлю провязывая с молитвой. Марина знала: муж Алексей уезжает завтра, и это единственное, что может дать ему — тепло своих рук, вплетённое в шерсть. Когда он уехал, она начала вязать второй шарф. Длиннее, мягче, теплее. Вязала восемь месяцев, пока ждала. Каждый вечер добавляла петли, и шарф рос вместе с её надеждой. А потом пришла весть, которая заставила её плакать. Январь две тысячи двадцать пятого года выдался морозным в Рязани. Марина Волкова сидела у окна в своей квартире на четвёртом этаже, вязала...

Соседки у подъезда провожали её долгими, липкими взглядами, полными той особой жалости, которая тяжелее камня. — Совсем сдала Света, — шептала баба Нюра, опираясь на клюку. — Высохла, как травинка осенью. А ведь какая пара была... — Светка, ты совсем тронулась? — окликнула её другая соседка, видя, как та опускает конверт в ящик. — Похоронка же пришла больше полугода назад. Кому ты пишешь? На тот свет почта не ходит. Светлана слышала их, но не оборачивалась. Она несла в сумке хлеб и молоко — еду, которая не имела вкуса...

Соседка крутила пальцем у виска, глядя, как Лена опускает белый конверт в почтовый ящик. — Ленка, ты совсем тронулась? Похоронка же пришла месяц назад. Кому ты пишешь? На тот свет почта не ходит. Лена не отвечала. Она знала то, чего не могли понять другие: смерть обрывает жизнь, но не обрывает связь. Пока она пишет — он жив. Пока чернила ложатся на бумагу — он слушает. Она писала письма в пустоту, складывала их в коробку из-под обуви и верила, что это безумие — единственное, что держит её на плаву...