Котофеня

Геннадий забрал собаку три дня назад. Приехал с картонной коробкой для вещей, сложил свои рубашки, бритву, зарядку от ноутбука. Потом щёлкнул карабином поводка и сказал: – Тошка, пошли. Спокойно. Без нежности, без интонации, которая бывает у людей, когда они зовут того, кого любят. Пёс посмотрел на Марину. Одно ухо стояло, второе висело, и от этого казалось, что он всё время прислушивается к чему-то, чего другие не слышат. Марина присела на корточки, погладила его по рыжей морде, и Тошка лизнул ей запястье, там, где кожа тонкая и пахнет мылом...

Миску Тамара мыла долго. Тёрла губкой по дну, где остался присохший след от паштета, потом сполоснула, потом снова тёрла, хотя миска уже была чистой. Вода из крана шла тёплая, и руки покраснели, и тишина на кухне была такой, что Тамара слышала, как за стеной у соседей бубнит телевизор. Миска была голубая, керамическая, с нарисованной рыбкой на дне. Тамара купила её семь лет назад, когда Семён был котёнком и ел так жадно, что миска ездила по полу. Пришлось купить тяжёлую. Она вытерла миску полотенцем, подержала в руках и убрала на верхнюю полку шкафа, за банки с вареньем...

Коробка стояла у порога, мокрая, с расползшимся углом. Из неё пахло сырой шерстью и чем-то кислым, как от забытого молока. Настя прижимала коробку к груди обеими руками, и пальцы у неё побелели на сгибах. – Мам, подожди. Не говори ничего. Просто посмотри. Галина посмотрела. Внутри коробки, на скомканной газете, лежал щенок. Рыжий, с одним стоячим ухом и одним висячим, с лапами, которые были слишком большими для его тела. Он поднял морду и чихнул. Капля с его носа попала на газету и расплылась кружком...

Пса звали Граф, и Вика возненавидела его ещё до того, как увидела. Возненавидела на словах нотариуса, в душном кабинете, где пахло пылью и старой бумагой. Мамина квартира отходила Вике. Мамины скромные сбережения отходили Вике. И отдельной строкой, будто издёвка, шло устное пожелание покойной: «Дочь позаботится о Графе». – Какой ещё Граф? – сказала тогда Вика. – Собака, как я понимаю, – ответил нотариус, не поднимая глаз от бумаг. – Юридической силы пожелание не имеет. Но мать ваша очень просила передать...

Запах из тридцать четвёртой квартиры Тамара Сергеевна почувствовала первой. Так ей, во всяком случае, казалось. Едкий, кислый, он просачивался через щель под дверью, полз по лестничной площадке и оседал на чужих ковриках. Тамара Сергеевна жила напротив, дверь в дверь, и считала себя пострадавшей стороной номер один. – Семь штук, представляете, семь, – говорила она каждой соседке у подъезда. – Это же рассадник. Это же зараза. Хозяйку тридцать четвёртой звали Лидия Петровна. Сухонькая, лет под семьдесят, в одном и том же сером пальто зимой и в линялой кофте летом...