Котофеня

Антон работал в кризисном центре уже три года. Три года ночных смен. Три года разговоров – тяжёлых, долгих, на износ. Сотни лиц, которые смотрят на тебя и ждут, что ты скажешь что-то правильное. Что-то, от чего станет легче. Он говорил. Находил слова. Всегда находил. Только вот однажды поймал себя на том, что произносит их – и ничего не чувствует. Просто работает. Как машина. «Это нормально, – сказал он себе. – Это профессиональная дистанция». Но где-то внутри тихо, почти неслышно, что-то возражало...

Алексей узнал о собаке случайно. Позвонил сослуживец – тихо, почти извиняясь: – Слушай, там Рада, помнишь её? Ну, с границы. Её списали. Артрит, зрение почти ноль. Пристраивают. Если никто не возьмёт – сам понимаешь. Алексей помолчал. Он помнил Раду. Немецкая овчарка, лет десять назад – крепкая, быстрая, с таким взглядом, что казалось: она понимает тебя лучше, чем ты сам. Работала на износ. Просто делала своё дело и всё. – Привезёшь? – спросил он. Друзья, когда узнали, крутили пальцем у виска. – Лёш, ну ты серьёзно? Старая собака, больная, слепая почти...

Они увидели его через стекло и всё. Пропали. Белый. Сидел посреди клетки прямо, как будто знал, что на него смотрят. Голубые глаза – не мутные, не испуганные, а именно голубые, холодные, спокойные. – Вот этот, – сказала Катя. Андрей не стал спорить. В приюте предупредили: – Он сложный. Не ласкается. Может укусить. – Ничего, – сказала Катя. – Привыкнет. Дома кот вышел из переноски, огляделся – и исчез. Просто растворился. Нашли его через два часа за холодильником, в узкой щели, куда, казалось, и мышь не пролезет...

Денис работал ночью. Днём спал, вечером ел что придётся, в полночь садился в машину и ехал. Куда скажут. Пьяные после корпоратива, усталые после смены, влюблённые, скандальные, молчаливые. Всякие. Он давно перестал их различать. Пассажир – это просто точка на карте. Забрал. Довёз. Следующий. Так и жил. В ту ночь шёл дождь, не сильный, но противный, липкий. Денис уже собирался заканчивать смену, когда фары выхватили что-то у обочины. Что-то рыжее. Мокрое. Маленькое. Он притормозил – сам не понял зачем...

Ольга работала в камере хранения уже девять лет. Это много. Кажется, что она видела всё. Чемоданы на колёсиках и без. Коробки, перемотанные скотчем крест-накрест. Пакеты, из которых торчало что-то непонятное. Однажды даже оставили живого попугая в клетке, который три часа орал «Привет! Привет!» и явно ждал ответа. Она не отвечала. Ни попугаю, ни людям. Работа у неё была такая – принять, выдать квитанцию, не задавать лишних вопросов. Люди проходили сквозь неё, как поезда сквозь станцию. Остановились на минуту – и дальше...

Михаил Степанович вставал в шесть. Всегда. Без будильника – просто просыпался, потому что так надо. Завтрак в семь. Прогулка ровно в восемь – сорок минут, один и тот же маршрут. Газета, обед, тихий час. Всё по часам. Всё как положено. После смерти жены он завинтил режим ещё сильнее. Не из-за горя. Просто понял: пока есть распорядок, есть и ты сам. Расписание держало форму там, где больше ничего не держало. Квартира была чистая. Он был доволен. Внучка Настя приехала в июне – загорелая, шумная, с рюкзаком и большой сумкой-переноской...

Анна Сергеевна вышла на пенсию в сентябре. Тихо так вышла, без торжественных речей, без букета от коллег. Просто однажды утром не нужно было никуда идти. Она проснулась в семь, как и всегда. Поставила чайник. Посмотрела на часы. И вдруг поняла, что смотреть на них больше незачем. Дочь из Москвы позвонила через неделю, наспех, между совещаниями: – Ну как ты там, мам? – Хорошо, – сказала Анна Сергеевна. – Ну и отлично. Отдыхай. Отдыхай. Как будто она знала, как это делается. Октябрь она почти не заметила...

В приюте у каждой собаки есть своя история. У большинства грустная. Но у Байкала история была особенная. Не грустная даже – унизительная. Его возвращали. Трижды. Первый раз через две недели. Мужик в спортивном костюме втащил его за поводок и бросил поводок на стойку регистрации, как сдают ненужный товар. – Погрыз всю обувь. Совершенно неуправляемый. Сотрудница Надя молча взяла поводок. Что тут скажешь. Второй раз вернули через месяц. Молодая семья, двое детей, вид виноватый. У ребёнка аллергия – ну что поделаешь, не специально же...

Они жили в одной квартире. В одной квартире – но как соседи. Вежливые, аккуратные, никому не мешающие соседи. Ольга просыпалась первой. Варила кофе, уходила. Дмитрий просыпался позже. Тоже варил кофе – из того же пакета. Они не договаривались. Просто так получалось. Разговоры были. Но только по делу. – Дима, ты оплатил интернет? – Да. – Маша, не забудь сменку. Всё. Этого хватало. Этого было достаточно, чтобы считаться семьёй – формально, по документам, по общей фамилии. Целый год так. Когда именно это началось – Ольга не смогла бы сказать точно...

Катя ненавидела понедельники. Как и начальника Виталия Семёновича с его вечной фразой: «Катерина, отчёт к пятнице, не забудьте». Он говорил это каждую неделю. Она работала в страховой компании семь лет. Это много. Это очень много, если каждый день ощущаешь себя немного не там. Не в том кресле. Не в той жизни. Однажды в феврале она возвращалась с работы и увидела объявление на столбе. Приют для животных. Фотография: пёс, метис, уши торчат в разные стороны, смотрит так, будто знает о тебе что-то важное...

Полгода – и ни одной сделки. Антон уже не злился на покупателей. Злость – она в первые два месяца была, когда каждый уход казался личным оскорблением. Когда хотелось крикнуть вслед очередному мужику в куртке: да что не так-то?! Они приходили и уходили. Молодые пары, которые смотрели на стены так, будто прицеливались. Пожилые женщины, которые открывали кран на кухне и качали головой – не объясняли почему, просто качали. Мужчины, которые мерили комнаты шагами и потом говорили: мы подумаем. Никто не думал...

Лена нашла её у гаражей. Маленькая, рыжая, с ухом, надорванным пополам, собака сидела под мусорным баком и смотрела на неё такими глазами, что Лена просто не смогла уйти. Восемь лет – это возраст, когда ещё веришь, что если очень-очень попросить, то мама разрешит. Мама разрешила. Назвали собачку Рыжей. Не оригинально, да. Но имя прилипло сразу и навсегда. Рыжая оказалась собакой тихой, ласковой, немного пугливой. Лизала руки, спала у кровати Лены, сворачиваясь калачиком на старом пледе. С мамой дружила...