Котофеня

Геннадий забрал собаку три дня назад. Приехал с картонной коробкой для вещей, сложил свои рубашки, бритву, зарядку от ноутбука. Потом щёлкнул карабином поводка и сказал: – Тошка, пошли. Спокойно. Без нежности, без интонации, которая бывает у людей, когда они зовут того, кого любят. Пёс посмотрел на Марину. Одно ухо стояло, второе висело, и от этого казалось, что он всё время прислушивается к чему-то, чего другие не слышат. Марина присела на корточки, погладила его по рыжей морде, и Тошка лизнул ей запястье, там, где кожа тонкая и пахнет мылом...

Миску Тамара мыла долго. Тёрла губкой по дну, где остался присохший след от паштета, потом сполоснула, потом снова тёрла, хотя миска уже была чистой. Вода из крана шла тёплая, и руки покраснели, и тишина на кухне была такой, что Тамара слышала, как за стеной у соседей бубнит телевизор. Миска была голубая, керамическая, с нарисованной рыбкой на дне. Тамара купила её семь лет назад, когда Семён был котёнком и ел так жадно, что миска ездила по полу. Пришлось купить тяжёлую. Она вытерла миску полотенцем, подержала в руках и убрала на верхнюю полку шкафа, за банки с вареньем...

Коробка стояла у порога, мокрая, с расползшимся углом. Из неё пахло сырой шерстью и чем-то кислым, как от забытого молока. Настя прижимала коробку к груди обеими руками, и пальцы у неё побелели на сгибах. – Мам, подожди. Не говори ничего. Просто посмотри. Галина посмотрела. Внутри коробки, на скомканной газете, лежал щенок. Рыжий, с одним стоячим ухом и одним висячим, с лапами, которые были слишком большими для его тела. Он поднял морду и чихнул. Капля с его носа попала на газету и расплылась кружком...

Пса звали Граф, и Вика возненавидела его ещё до того, как увидела. Возненавидела на словах нотариуса, в душном кабинете, где пахло пылью и старой бумагой. Мамина квартира отходила Вике. Мамины скромные сбережения отходили Вике. И отдельной строкой, будто издёвка, шло устное пожелание покойной: «Дочь позаботится о Графе». – Какой ещё Граф? – сказала тогда Вика. – Собака, как я понимаю, – ответил нотариус, не поднимая глаз от бумаг. – Юридической силы пожелание не имеет. Но мать ваша очень просила передать...

Запах из тридцать четвёртой квартиры Тамара Сергеевна почувствовала первой. Так ей, во всяком случае, казалось. Едкий, кислый, он просачивался через щель под дверью, полз по лестничной площадке и оседал на чужих ковриках. Тамара Сергеевна жила напротив, дверь в дверь, и считала себя пострадавшей стороной номер один. – Семь штук, представляете, семь, – говорила она каждой соседке у подъезда. – Это же рассадник. Это же зараза. Хозяйку тридцать четвёртой звали Лидия Петровна. Сухонькая, лет под семьдесят, в одном и том же сером пальто зимой и в линялой кофте летом...

Переноску нашли у подъезда в семь утра. Серая пластиковая клетка с решётчатой дверцей, поставленная аккуратно, ровно, у самой стены, чтобы не мешала проходу. Внутри сидел кот. Рыжий, крупный, с белой грудкой и зелёными глазами. Он не мяукал. Просто смотрел на проходящих людей сквозь прутья и ждал. К дверце скотчем была приклеена записка. Сложенный вдвое тетрадный листок, на котором стояло одно слово печатными буквами: «Простите». Тамара Сергеевна шла выносить мусор и чуть не споткнулась о переноску...

Собаку звали Туман. Большой, лохматый, серый, как декабрьское утро, он жил у Зориных во дворе уже восемь лет. Будка стояла у забора, рядом с поленницей, и зимой его пускали в сени, но в дом не звали. Туман был дворовый пёс, рабочий. Двор сторожить, лаять на чужих, бегать вдоль забора. На большее не рассчитывали. Появился он у Зориных случайно. Виктор Степанович нашёл щенка у дороги, в коробке, в дождь. Кто–то выбросил помёт, и из пяти щенков к утру живым остался один, серый, дрожащий. Виктор хотел отнести его на ферму, да Колькина мать упросила оставить...

Кота на станции Лужки знали все, кто ездил утренней электричкой. Серый, с тёмными полосками. Он садился на край второй платформы каждое утро и смотрел на пути в ту сторону, откуда приходил поезд. Никто не знал, чей он. Кассирша Валентина Петровна звала его Серый, дежурный по станции звал Полосатым, а мальчишки с соседней улицы кричали ему «Эй, вокзальный». Кот не отзывался ни на одно имя. Он просто сидел и ждал. Утренняя электричка приходила в шесть пятьдесят две. Двери открывались, люди выходили, кто–то смотрел на кота, кто–то нет...

Виктор нашёл его у дороги в октябре. Щенок сидел на обочине шоссе, мокрый и совсем маленький, и смотрел на проезжающие машины так, словно ждал кого-то конкретного. Виктор тогда ехал на дачу за картошкой, тормознул на секунду, думал, что просто посмотрит. Но щенок поднял голову, и тут всё закончилось. Картошка осталась в земле ещё на неделю. Назвал его Марс. Имя придумала соседка Вера Ивановна, когда увидела в коридоре рыжее, ушастое существо с лапами не по размеру. – Рыжий, носатый, непутёвый, – сказала она...

Он появился в октябре, когда уже по-настоящему задуло и первые лужи схватило корочкой льда по утрам. Просто сидел у мусорных баков, с таким видом, будто он тут всегда был. Будто это его двор, а не двор дома на улице Советской, 14, где восемнадцать лет подряд хозяином считался Геннадий Петрович Сомов, дворник. Геннадий Петрович вышел на обход в половине седьмого, как и всегда. Телогрейка, сапоги, метла, совок. Двор должен быть чистым. Он знал это твёрдо. – Гоните этого облезлого кота, – сказал он вслух, увидев рыжего у баков...

Виктор проснулся от тишины. Не от звука, не от будильника, а именно от тишины, которая была неправильной. Он лежал, глядя в потолок, и пытался понять, чего не хватает. Потом сообразил: Грома не слышно. Обычно пёс просыпался раньше хозяина. Шуршал в вольере, гремел миской, иногда негромко гавкал, будто проверял, работает ли голос после ночи. Сейчас во дворе стояла тишина. Виктор сел на кровати и потёр лицо ладонями. Часы на стене показывали шесть двенадцать. За окном еле светало, небо было серым и плоским, как старая простыня...

– Бабуль, привет! Я тут это... Можно к тебе заеду? Голос Димки звучал как всегда, немного торопливо, будто он говорил на бегу. Тринадцать лет, а уже разговаривает, как командир. Галина Петровна убавила огонь под чайником и сказала: – Приезжай. Я чай поставлю. – Не надо чай! Я быстро. Мне просто... ну, надо кое-что тебе отдать. «Отдать» прозвучало странно. Но Галина Петровна не стала расспрашивать, потому что знала: Димка всё равно расскажет сам, когда придёт. Он такой. *** Через два часа в дверь позвонили...