Валерий Коробов

Солнце, клонившееся к горизонту, красило Волгу в розовое золото. Анисья стояла на крыльце, придерживая ладонью округлившийся живот, и смотрела, как муж поднимается на старый маяк зажигать фонарь. Она ещё не знала, что этот свет очень скоро станет для неё и обещанием вечного счастья, и невыносимой мукой, и единственным путём назад — к жизни. Солнце, клонившееся к горизонту, красило Волгу в розовое золото. Анисья стояла на крыльце, придерживая ладонью округлившийся живот, и смотрела, как муж поднимается по скрипучей лестнице на вершину старого маяка...

Декабрь в тот год лег лютый — такой, что старики говорили: не помним. Речка встала в одну ночь, волки подошли к самой околице, а снегу навалило по самые застрехи. Харитина болела. Сначала Евсей заметил, что она реже гремит посудой. Потом — что не выходит доить корову в обычное время. А потом услышал, как она дышит: с присвистом, с хрипотцой, будто воздух проходит через узкую щель. — Ты простыла? — спросил он. — Ничего я не простыла, — ответила она, но голос сел, охрип. Евсей встал и впервые перехватил ее жесткую ладонь в свою: — У тебя огонь, Харитина...

Запах свежеиспеченного хлеба ударил в ноздри так сильно, что Евсей закашлялся. Этого не могло быть. Мука в Вязовке закончилась еще до того, как Ульяна слегла. Соседки носили пустую похлебку, но хлебом в селе не пахло с самой осени. — Лежи, лежи, — прошелестел чужой голос. — Сейчас накормлю. Он попытался поднять веки, забыв на мгновение, что это бесполезно. Чернота, к которой он привыкал пятнадцать лет, сегодня была особенно густой. — Ты кто? — спросил он хрипло. — Меня Харитиной кличут. Прислали за тобой ходить...

В половине третьего уазик остановился у серого здания с обвисшим флагом. Аксинья вышла сама, не дожидаясь, пока Глеб подаст ей руку. В кабинете пахло хлоркой и дешёвым табаком. За столом, поигрывая желваками под свежим шрамом, сидел человек, которому её сын сломал скулу. Он обвёл взглядом собравшихся и усмехнулся: — На колени встать не хотите, мамаша? Перед тем, у кого ваш сынок должен прощения попросить? Аксинья выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза. Она знала: унижение — это цена. И она была готова платить...

Запах гречишного мёда плыл над Яблоневкой густой, почти осязаемой волной. Старый Михеич при жизни говаривал: хорошая пасека — она как совесть, либо есть, и тогда всё дышит, либо нет, и тогда хоть волком вой. Теперь пасека принадлежала другому хозяину, и Аксинье казалось, что даже пчёлы гудят иначе — злее, настороженнее. Потому что за плетнём, в двадцати шагах от её крыльца, поселился человек, который двадцать три года назад хотел упечь её за решётку. И однажды ночью ей придётся к нему постучать. Запах гречишного мёда плыл над Яблоневкой густой, почти осязаемой волной...