Валерий Коробов

В селе Борки её называли Гадюкой. За глаза, конечно — в лицо боялись. Уже одиннадцать лет Ксения носила это прозвище как вторую кожу, не зная, что человек, из-за которого её сердце обратилось в лёд, скоро сам постучится в её калитку с бидончиком для молока. Ксению в Борках не любили. Это было даже не мнение — это был закон, такой же незыблемый, как то, что по весне Клязьма разливается и затапливает покосы у старой мельницы. Ее не любили густо, плотно, всем селом — от древней бабки Марфы, помнившей...

Говорят, дом строят руками. Враки. Дом строят сердцем — по одному удару на каждое бревно. Когда по утрам над оврагом разносился глухой стук топора, Клавдия просыпалась с улыбкой. Это был не просто звук. Это был голос их новой жизни — хрипловатый, упрямый, обещающий, что всё у них теперь получится. И они строили. Всем миром строили дом, которому суждено было стать не просто крышей над головой, а доказательством: любовь способна пережить даже войну. Глава 1 Утро для Клавдии теперь начиналось не с привычной кружки воды и короткой молитвы, а с ровного, глухого стука топора...

Десять лет она приходила к этому дому. Десять вёсен, десять осеней, десять бесконечных зим. Соседи давно перестали оглядываться, а она всё опускалась на колени в пыль у чужого палисадника и сажала цветы — те самые, что любил он. И каждому, кто спрашивал зачем, отвечала одно: «Вернётся — а дом цветёт». Никто уже не верил. А она знала. Знала даже в тот майский вечер, когда на пустой дороге из леса вдруг показалась одинокая фигура — седая, сгорбленная, почти неживая, но такая родная. Никто в Ивантеевке уже не помнил, когда именно Клавдия перестала плакать...

Когда старая завистница пустила по селу грязный слух, а его внучка вернулась домой с разбитой губой, бывший фронтовой санитар молча надел ордена. Он шёл в сельсовет не жаловаться — он шёл объявлять войну, в которой пощады не будет. Глава 1 К середине июля в Гремячьем установилась та особенная, знойная погода, когда воздух над полями дрожит маревом, а колодезная вода делается сладкой до невозможности. Хлеба наливались силой, трактора гудели от зари до зари, и вся деревня жила одним — успеть, собрать, не упустить погожие дни...

В мае сорок седьмого на деревню обрушилось горе, оставив троих сирот при живом отце. А единственным, кто мог их спасти, оказался старый нелюдимый санитар, которого вся деревня считала бирюком. Он согласился скрепя сердце, не зная, что детский плач залечит его израненную душу. Майское утро в Гремячьем выдалось звонким, будто сама земля, наконец оттаявшая после долгой зимы, дышала в полную грудь. Петухи надсаживались по дворам, где-то мычала колхозная скотина, и даже старые липы у сельсовета гудели шмелями так густо, что, казалось, воздух можно было резать ножом...