Колесница судеб. Рассказы

— Сарочка, а что у нас сегодня на обед? Сёмочка заглянул на кухню, потирая ладони. — Так мы недавно завтрак съели, — фыркнула Сарочка, — я за обед ещё не думала. — А может, винегрет? — За винегрет надо было думать вчера! Там свекла, она долго варится. — А мама делала по-одесски! Сырой винегрет! — В смысле, сырой? Жевать сырую свёклу? — Ты позвони, она расскажет. И Сарочка позвонила. — Мама, ваш сын очень хочет вашего винегрета. Я рецептик забыла, напомните. — Здрасте. Она забыла. Она не знала, — полилось из трубки...

Тётка шикала, когда она тянула в рот ароматную булочку. «Своевольная! Толстая!» – писала Виктория родителям про племянницу. Алина в ответ сильнее занижала вырез платья. Ее формы, эти соблазнительные холмы, стянутые тугой тканью, уже заставляли оборачиваться прохожих. А ей в пятнадцать лет жизнь и вовсе казалась тюрьмой под присмотром суровой тетки. Всё изменилось в кафе, где она подрабатывала официанткой. В тот день туда ввалилась шумная компания. Её эпицентром был художник Огюст Ренуар. Холостяк за сорок, известный своими романами с натурщицами...

Её травили в школе за рыжие волосы. Учителя делали вид, что ничего не происходит. Но однажды она нашла слова, которые заставил замолчать весь класс Алёну дразнили с детства. Сначала она плакала, жаловалась маме и бабушке. Потом лезла в драку. Тогда жаловались уже на неё. Но ни слёзы, ни кулаки результата не приносили. И она просто перестала обращать внимание. Раз уж судьба одарила её этим огненным, непокорным вихрем волос — значит, так тому и быть. «Вырасту — перекрашусь в блондинку, — думала она, засыпая с мокрой от слёз подушкой...

Пока с дедом не договоришься — ко мне не подходи!» — поставила условие Алёнка. Но как найти общий язык с тем, кто тебя на дух не переносит? История о том, что самые прочные мосты между людьми возникают не в спорах, а в минуты, когда все слова уже закончились. Генка шёл, полностью доверившись судьбе – на автопилоте. Ноги выделывали немыслимые кренделя, но всё-таки несли его к дому. Путь от совхозной рембазы обычно занимал двадцать минут, но сегодня он тянулся бесконечно. Спотыкаясь, Гена чуть не рухнул в дорожную грязь...

Запах хвои и прелой листвы висел в воздухе, густой, как сироп. Андрей шёл, стирая пот со лба — тот заливал глаза, стекал по шее под воротник куртки. Футболка прилипла к коже, а мошкара — мелкая, назойливая — лезла в рот, в уши, забивалась под одежду. Он сжал зубы: терпеть. Просто идти вперёд. — Долго ещё? — голос Марины, его жены, прорвался сквозь монотонный гул насекомых. — Может, покричим? Кто‑нибудь услышит… Андрей лишь мотнул головой. Стыдно признаваться, что они заблудились. — Пойдём прямо...

В тот апрельский день воздух пах талой землёй и первыми лужами — запах, который Валентина всегда ассоциировала с пробуждением жизни. Она стояла у двери соседки, слушая, как пищат недавно родившиеся котята. — Семь штук! — всплеснула руками Валентина. — Куда ж их столько? Соседка, пожилая Любовь Ивановна, устало улыбнулась: — А куда обычно? Кто возьмёт — тому и счастье. Забирай себе одного! Валентина замялась. В их квартире уже десять лет не было ни шерстинки — Константин терпеть не мог беспорядка...

Николай, который недавно справил свой пятидесятилетний юбилей, был женат уже два раза, но оба раза получились неудачными, он развёлся и в последние годы жил бобылем, не поддерживая связь ни с одной женой, хоть в обоих браках у него имелись дети. Был Коля мужик высокий, статный, со спортивной походкой и военной выправкой, недаром служил столько лет прапорщиком в местной военной части, которая располагалась недалеко от его города в посёлке. У него имелся неплохой автомобиль, жил он в собственной,...

— Мам, мам! — влетела в избу Аленка, рыжие косы растрепались от бега. — К Марфе Седовой сваты приехали! Мать, Василиса, не отрываясь от прялки, только усмехнулась в такт жужжанию веретена: — Ну и ладно. Девке за тридцать, пора о своём гнезде думать. Не век же одной маяться. — Да ей тридцать два, мам! — всплеснула руками девочка, будто сообщала о пожаре. — А жениху — двадцать, не больше! Я видела, как он выходил из тарантаса. Глаза голубые, точь-в-точь как у кота Степана. Василиса отложила кудель, медленно вытерла руки о передник...

Уборку Алиса затеяла с тем остервенением, с каким отмывают место преступления. Долгие январские праздники осели в квартире липким слоем: крошки мандариновой кожуры под столом, жирные отпечатки на дверцах шкафов, ощущение, что воздух пропитан усталостью от бесконечных застолий. Сперва они с Вадимом встречали здесь Новый год, потом приходили гости, потом, отмечали с соседями Рождество. Все запасы были съедены, на стульях громоздился «шурум-бурум» из одежды, а полы смотрелись укоризненно. К вечеру, когда уже пахло чистотой и миндальным средством для стекол, взгляд Алисы зацепился за него...

После Нового года самое время вернуть в жизнь ощущение комфорта. Ёлку разобрали, мандарины съели, можно наконец выдохнуть и оглядеться вокруг. И подумать, чем бы сейчас хотелось себя порадовать. Не чем-то грандиозным. А тем, из чего складываются приятные будни. Например: свежее постельное бельё. Или крем, от которого кожа действительно светится. Игрушка, которая вызовет восторг у ребёнка. А может, уже сейчас помечтать о будущей поездке — одна только мысль о ней греет долгими январскими вечерами...

Её второе замужество в сорок лет стало для знакомых неиссякаемым источником пересудов. Третья жена. Да в арабской стране. Да за человеком, чьё состояние и осанка заставляли забыть о двадцати годах разницы. Ахмад говорил, что её глаза, цвета предрассветного неба над пустыней, принесут ему удачу. Он не соврал. Через год Галина родила сына. Единственного наследника мужского пола среди всех его детей. Радость мужа была безграничной. «Проси что угодно», — сказал он, и в его словах не было ритуальной щедрости, а была солидная, как скала, уверенность...

Колесо отвалилось прямо перед дверью поликлиники. Муж громко выругался, а потом обернулся и зло крикнул жене: «Одни проблемы от тебя!» Костя держал в руке пластмассовый кружок с резиной. Его взгляд, острый и раскаленный, вонзился в Алину. Она смотрела, не моргая, на искаженное привычной злостью лицо мужа. Горло сжало. Они не дошли до входа в поликлинику каких-то пять шагов. Колесо бэушной коляски — его же выбора — покатилось по асфальту, описало дугу и застыло у чьего-то ботинка. Почувствовав волну напряжения от матери, захныкал на руках у Алины годовалый Ярослав...