Колесница судеб. Рассказы

Гром не щадит старых ран. Он бьёт прямо в позвоночник, заставляя взрослого мужчину снова чувствовать себя мальчишкой на гнилом тюфяке. Одна весенняя ночь — и прошлое распахивается, как ворота барака. За окном грохотало небо. С такой силой, будто кто-то невидимый перетаскивал по жестяному листу гружёные платформы. Алексей ворочался, сминал простыню. Встал. На цыпочках — привычка, въевшаяся глубже инстинктов — вышел на балкон. Первая весенняя гроза. Она выворачивает душу наизнанку, вытряхивая из неё забытый пепел...

Она шла по снегу босиком и думала о том, что когда вырастет, никогда не будет врать. Никому. Даже если будет больно. Особенно если будет больно. Потому что от вранья просыпаешься утром и не понимаешь, кто ты — дочка или чужая. Валенки остались в сугробе — набрали в себя столько снега, что ноги в них стали похожи на две тяжёлые колоды. Тогда она скинула их и пошла дальше босиком — сначала было больно, будто ступаешь по битому стеклу, а потом боль исчезла. Ноги превратились в две деревяшки, которые двигались сами по себе, потому что девочка их уже не чувствовала...

Муж бабы Нины умер, когда старшему сыну Николаю исполнилось девять лет, а младшему Анатолию — всего шесть. Детей Нина поднимала одна. Может, больше никого не смогла полюбить, а может, просто времени на личную жизнь не оставалось. Работала в колхозе дояркой и дополнительно подрабатывала уборщицей в школе, чтобы сыновья ни в чём не нуждались. Мальчики всегда были хорошо одеты — не хуже других детей. К пятому классу каждому из них купили компьютер. В доме всегда было достаточно еды: не только борщ и каша, но и сладости, и фрукты...

Лето 1987-го пахло махоркой, жареными семечками и разогретым асфальтом. Двор на улице Челюскинцев, три пятиэтажки, общий сквер с разбитой скамейкой и бетонный стол с нарисованной шахматной доской — главный штаб местных баталий. Дима Коршунов каждую пятницу ждал отца с завода. Не подарков — шахматную партию. В шашки его научил играть дед ещё в пять лет, и какое-то время Дима свято верил: лучше игры не придумали. Пока отец не расставил однажды черно-белые фигуры. ««Смотри, сын, здесь каждая фигура своим манером ходит...

Отца похоронили в конце ноября, и Вероника навсегда запомнила тот день — ей только что исполнилось десять. Комья мёрзлой земли падали в яму глухо, а она стояла у самого края, вцепившись в мамину руку так сильно, что побелели костяшки. Мать не плакала, только смотрела куда-то в сторону, на голые берёзы, и губы у неё тряслись мелкой дрожью. Вероника запомнила не лицо отца в гробу — она туда не смотрела, — а запахи: сырой шерстяной платок, нашатырь, которым тётка тёрла виски матери, и горький дымок из соседской трубы...