Колесница судеб | Рассказы, истории и тайны

Отец умер, но не ушёл. Профессор Серафим Петрович чувствовал его взгляд даже в городской клинике — там, где пахло спиртом и стерильностью, а не сухой смолой и полынью. И всё из-за чертова дара. Серафим Петрович ненавидел отчий дом. За его добротность, за сухие, пахнущие сосной стены, которые не гнили, не скрипели, не поддавались времени. Они стояли вечно — как отцова тень, которая не выветривалась из углов. Он работал здесь фельдшером в деревенском медпункте, писал диссертацию по ночам и каждый понедельник ездил в институт читать лекции...

Свадебное утро началось с привычного переполоха. Фата цеплялась за дверные ручки, туфли норовили соскользнуть с ног, а в зеркале отражалась девушка, ещё вчера разучивавшая партитуры, а сегодня уже стоявшая на пороге собственной взрослой жизни. Она окончила музыкальное училище по классу хорового дирижирования — туда берут лишь тех, чей природный дар прошёл строгий отбор, словно драгоценный камень через руки ювелира. Преподаватели годы учёбы шлифовали каждый звук, каждое дыхание, превращая сырой материал в инструмент, способный заставить плакать и смеяться...

Сердце колотилось в гортани, когда лифт, покачиваясь, полз вверх. На третьем этаже створки разъехались, и в кабину шагнул он. Анна вжалась спиной в холодную стену — дыхание перехватило, она боялась выдохнуть, чтобы не выдать себя. Парень нажал кнопку седьмого — двумя этажами выше её. Кивнул, мельком скользнув взглядом, и отвернулся к дверям. А она смотрела на отражение его скулы в зеркальной панели и чувствовала, как пол уходит из-под ног. Три месяца. Три месяца она выходила из квартиры на семь минут раньше, только чтобы пересечься с ним в тесном прямоугольнике подъезда...

В феврале 1944 года Евдокия Кольцова развернула фронтовой треугольник. Письмо пришло из эвакогоспиталя в Сарапуле. И было оно писано чужой рукой — круглыми аккуратными буквами. «Здравствуй, моя ненаглядная жена Дуся. Диктую это письмо санитарке Авдотье Сергеевне Морозовой. Должен сообщить тебе страшную весть: я ослеп от осколочного ранения. Возвращаться в родную деревню не стану, чтобы не сидеть на твоей шее. Ты ещё молода и пригожа. Главный врач обещал мне место в интернате для инвалидов под Рязанью...

Ноябрь выдался промозглым. Ветер задувал так, что даже фонари раскачивались, а мелкий ледяной дождь норовил попасть за шиворот. Кира стояла у подъезда с двумя сумками и горшком фиалки. Сумки оттягивали плечи, пальцы онемели от холода, но поставить горшок с фиалкой на мокрый асфальт она не решалась — вдруг разобьётся, а это единственное, что у неё осталось от бабушки. Слёзы смешались с дождём, такси не ехало, подруга из общаги обещала пустить её только к вечеру, и казалось, что этот день никогда не закончится...