Колесница судеб. Рассказы

Гром не щадит старых ран. Он бьёт прямо в позвоночник, заставляя взрослого мужчину снова чувствовать себя мальчишкой на гнилом тюфяке. Одна весенняя ночь — и прошлое распахивается, как ворота барака. За окном грохотало небо. С такой силой, будто кто-то невидимый перетаскивал по жестяному листу гружёные платформы. Алексей ворочался, сминал простыню. Встал. На цыпочках — привычка, въевшаяся глубже инстинктов — вышел на балкон. Первая весенняя гроза. Она выворачивает душу наизнанку, вытряхивая из неё забытый пепел...

Она шла по снегу босиком и думала о том, что когда вырастет, никогда не будет врать. Никому. Даже если будет больно. Особенно если будет больно. Потому что от вранья просыпаешься утром и не понимаешь, кто ты — дочка или чужая. Валенки остались в сугробе — набрали в себя столько снега, что ноги в них стали похожи на две тяжёлые колоды. Тогда она скинула их и пошла дальше босиком — сначала было больно, будто ступаешь по битому стеклу, а потом боль исчезла. Ноги превратились в две деревяшки, которые двигались сами по себе, потому что девочка их уже не чувствовала...

Муж бабы Нины умер, когда старшему сыну Николаю исполнилось девять лет, а младшему Анатолию — всего шесть. Детей Нина поднимала одна. Может, больше никого не смогла полюбить, а может, просто времени на личную жизнь не оставалось. Работала в колхозе дояркой и дополнительно подрабатывала уборщицей в школе, чтобы сыновья ни в чём не нуждались. Мальчики всегда были хорошо одеты — не хуже других детей. К пятому классу каждому из них купили компьютер. В доме всегда было достаточно еды: не только борщ и каша, но и сладости, и фрукты...

Лето 1987-го пахло махоркой, жареными семечками и разогретым асфальтом. Двор на улице Челюскинцев, три пятиэтажки, общий сквер с разбитой скамейкой и бетонный стол с нарисованной шахматной доской — главный штаб местных баталий. Дима Коршунов каждую пятницу ждал отца с завода. Не подарков — шахматную партию. В шашки его научил играть дед ещё в пять лет, и какое-то время Дима свято верил: лучше игры не придумали. Пока отец не расставил однажды черно-белые фигуры. ««Смотри, сын, здесь каждая фигура своим манером ходит...

Отца похоронили в конце ноября, и Вероника навсегда запомнила тот день — ей только что исполнилось десять. Комья мёрзлой земли падали в яму глухо, а она стояла у самого края, вцепившись в мамину руку так сильно, что побелели костяшки. Мать не плакала, только смотрела куда-то в сторону, на голые берёзы, и губы у неё тряслись мелкой дрожью. Вероника запомнила не лицо отца в гробу — она туда не смотрела, — а запахи: сырой шерстяной платок, нашатырь, которым тётка тёрла виски матери, и горький дымок из соседской трубы...

В сенях пахло мятой — бабушка сушила её каждое лето, развешивала пучками над печкой, и этот запах въелся в доски так крепко, что, казалось, не выветрится уже никогда. Анна стояла посреди горницы, обводила взглядом простые вещи: иконы в углу, шкаф с фарфоровыми слониками, выцветшую штору на окне. Бабушки не стало неделю назад. Анна приехала хоронить, а теперь стояла и не знала, что делать дальше. Позади был выпускной. Красный диплом ректор вручил лично — сказал, что гордится. В городе её ждала физико-математическая школа, шанс, о котором другие выпускники могли только мечтать...

В семнадцать Вероника была красавицей: волосы до пояса с золотым отливом, глаза серо-зелёные, ресницы длинные, фигурка тонкая. Одноклассницы завидовали, мальчишки дарили валентинки. А она была несчастна. — Лучше бы дурнушкой родилась, — сказала матери. Та не поняла, подумала — капризы. Вероника врала родителям, что идёт к подруге, а сама ехала на другой конец города. Илья снимал там квартиру, и никто из знакомых о ней не знал. Он работал адвокатом, ему перевалило за тридцать, дома ждали жена и двое детей...

Алла Борисовна никогда не звонила просто так. А уж если набрала номер после девяти — значит, беда. Вера взяла трубку после второго гудка. Свекровь молчала, потом раздался всхлип. — Приехать можешь? У Веры перехватило дыхание. — Что с Пашкой?! — Паша спит, — голос у свекрови звучал хрипло. — Олег? Свекровь молчала. — С Виктором Степановичем что? Вместо ответа — всхлип. Потом звук стал глухим: свекровь зажала трубку ладонью. — Через полчаса буду, — сказала Вера и начала натягивать джинсы. Она не помнила, чтобы свекровь плакала...

Маргарите во вторник стукнуло пятьдесят. Она сидела на кухне, пила чай и пыталась привыкнуть к этой мысли, как привыкают к новой, неудобной обуви — жмет, натирает, а деть некуда. В детстве ей казалось: пятьдесят — это древняя старуха в платке, которая вяжет носки и кряхтит: «Ох, коленки ломит». А теперь Маргарита глянула в зеркало в ванной и усмехнулась: нет, не бабка. Спина не ноет, ноги сами несут в магазин за скидками, даже танцевать еще можно — если колени не подведут. Но в голове — будто светофор сломался...

Кто-то смотрел ей в спину. Надежда Кузьминична кожей чувствовала этот взгляд — липкий, неотступный, между лопаток. Она остановилась в двадцатый, а может, в тридцатый раз. Вгляделась в сумеречные кусты ольхи...

Сколько Танечка себя помнила, она всегда хотела выйти замуж. Может, потому что воспитывала девочку строгая бабушка. Та на любое внучкино «хочу» отвечала железно: — Вот выйдешь замуж — тогда и будешь хотеть! В пятом классе Танечка стала «подыскивать» жениха. И он нашёлся… в телевизоре. Вся страна тогда смотрела сериал про реальных пермских парней. И сильно Танечке один актёр понравился. Играл простого парня, будто самого себя, только вся жизнь на камеру. Подружка на День рождения подарила постер....

На них часто оглядывались. Не назойливо, а с той тихой жадностью, с какой люди разглядывают старые фотографии, где все живы и счастливы. Он — плотный, высокий, с густыми с проседью волосами, пальто нараспашку, даже в мороз не застёгивался. Она — маленькая, хрупкая, с короткой стрижкой, открывающей линию шеи, и с вечной бежевой сумочкой на сгибе локтя. Сядут рядом в трамвае — он придвинется ближе, чтобы ей не дуло из форточки. И руку положит поверх её руки. Яна приметила их ещё в прошлом году, когда переехала в этот дом...