Колесница судеб. Рассказы

Отец Вовку не бил. Ни разу. Даже за ухо не дернул. Но когда он начинал ругаться, Вовку будто сплющивало. Он втягивал голову в плечи, сгибался, становился маленьким-маленьким, чтобы не достали. Ему хотелось провалиться сквозь пол, сквозь землю, оказаться там, где никого нет. Голос у отца становился другим. Не громким — тяжелым. Каждое слово давило, и Вовка не знал, куда деваться. Он представлял себя на крыше товарного поезда. Гремит, стучит колесами, ветер в лицо, и всё летит назад — дом, школа, этот двор...

Сорок минут. Дмитрий пошел в магазин через дорогу — и пропал. Мать ехидно улыбалась: — Я же говорила, сбежит. Анна смотрела в окно на падающий снег. Внутри что-то сжималось, как пружина, которую закручивают всё туже. В голове билась мысль, лишенная начала и конца: «Ну и где же он?». Она вглядывалась в темноту за стеклом, но видела только собственное отражение — растерянное, с закушенной губой. — Что, доченька, сбежал твой кавалер? — голос матери прозвучал из-за спины. Анна обернулась. Валентина Петровна стояла в проеме кухонной двери, наблюдая за дочерью...

Свою власть над мужчинами Томка поняла рано. К девятому классу она уже знала: стоит поправить волосы, чуть улыбнуться, опустить глаза — и любой сделает всё, что захочешь. Парни замирали при ее появлении, как кролики перед удавом, а их головы поворачивались вслед синхронно, будто на шарнирах. Учителя вздыхали: красивая, но пустая. Как новогодняя игрушка: блестит, а внутри ничего. Томка и не спорила. Зачем ей теорема Пифагора, если можно просто красиво сесть в машину? Зачем английский, если можно говорить на языке взглядов? Она усвоила главный урок жизни: мужчины любят глазами...

Как Марта появилась в поселке, никто толком не знал. Дом ее стоял на отшибе, в самом конце частного сектора, и местные старались обходить ту сторону. За глаза старуху называли ведьмой — слишком уж зловещим был ее облик, а глаза горели каким-то неестественным, тяжелым огнем. Жила она своим хозяйством: огород да куры. Никто не помнил, чтобы Марта где-то работала, но пенсию она получала — значит, когда-то все же работала. Лет ей было под восемьдесят, не меньше. Деревенская мелюзга с замиранием сердца...

Алиса влетела в их жизнь легко — как мотылек в открытую форточку. Порхнула, и вот уже не выгонишь. Познакомились у друзей, на дне рождения. Она смеялась и поправляла тонкий ремешок часов на запястье таким движением, что у Дениса пересохло во рту. Он и смотрел на это запястье весь вечер, как завороженный. Через полгода Алиса перевезла свои коробки с косметикой и фенами в его комнату. В комнату в квартире его родителей. Главный минус, как считала сама Алиса, был именно в них. В родителях. Валентина Петровна, мать Дениса, принадлежала к породе женщин, умеющих становиться незаметными...

Ирочка всегда подозревала, что с её магнетизмом что-то не так — слишком уж легко у неё всё получается. Порой даже чересчур: лампочки перегорают, а дела в руках буквально горят. В прошлом году её внутренняя энергетика и вовсе совершила подвиг — случайно раздавила финансовую пирамиду. Ну и ладно: та пирамида, если честно, была не классическая, египетская, а так — маркетинговая, с налётом сетевого бизнеса. Всё началось с дальней знакомой, которая вдруг решила взять Ирочку под крыло — предложила заняться продажами экологических товаров...

Когда жизнь Виктора превратилась в пепел, он вспомнил о горах. Буквально. Квартира в панельной девятиэтажке сгорела за сорок минут. Он стоял посреди двора, сжимая в руке паспорт — единственное, что успел схватить с тумбочки в прихожей, да еще конверт, который так и не распечатал. Письмо было мятое, со штемпелем горного райцентра, оно лежало поверх паспорта, когда Виктор выбивал ногой дверь, уже задыхаясь в дыму. Развод, увольнение, а теперь еще и это. Ни жены, ни работы, ни дома. Дно пробито, и оттуда даже не тянуло сыростью — оттуда тянуло космической пустотой...

Когда Марина открыла дверь, на пороге стояла девушка лет восемнадцати. Светлый плащ, потёртый чемодан на колёсиках, наклейка с Микки Маусом — ободранный угол, видно, что не раз путешествовал. — Здравствуйте... Можно войти? Марина вцепилась в дверную ручку. Сердце заколотилось где-то в горле. — А вы... кто? — Я дочь вашего мужа. Алексея Николаевича. Воздух закончился. Марина стояла, вглядываясь в это юное лицо, искала знакомые черты — и не находила. Восемь лет брака. Восемь лет никаких детей, никаких бывших жён...

Спектакль «Смерть Клеопатры» в драмтеатре имени Станиславского шел, как по маслу. Ну, почти. Если не считать, что за час до начала выяснилось: настоящая змея, безобидный ужик, которого задействовали для аттракциона, намылился на свободу и сбежал из коробки, пока осветители курили в гримерке. Режиссер, дядька с нервами из стальной проволоки, махнул рукой: — В пакете с реквизитом найдите какую-нибудь резиновую гадость! — рявкнул он. — Зритель всё равно не разглядит, что она ненастоящая! Клеопатра, твоя задача — взять её в руки и приложить к груди...

Он сидел у самой двери. Серый комок шерсти, вжавшийся в бетонный угол. Люди входили и выходили, хлопали дверью, спешили по своим делам. Никто не смотрел вниз. Мелкая дрожь колотила кота не от голода. Хотя есть хотелось так давно, что голод стал частью его самого. Уже не думаешь об этом, просто терпишь, потому что ничего другого не осталось. Дрожь была от холода. От ледяной воды, что насквозь пропитала шерсть, от ветра, который задувал под подъездный козырек. Холод не давал заснуть. А если бы удалось забыться хотя бы на час, может, ночь и удалось бы пережить...

Олег познакомился с ней осенью. Она была хорошая. Веселая, начитанная, смеялась звонко — он подумал тогда: повезло. В ее квартире пахло яблоками и еще чем-то теплым, домашним, а в углу на подстилке лежала больная собака. Лабрадорша, рыжая, старая, с тяжелым дыханием и глазами, в которых стояла такая глубина, что Олег каждый раз терялся. Хозяйка возила ее к ветеринарам. Те говорили: надежды нет, можно усыпить, чтобы не мучилась. Она не соглашалась. Боролась. Олегу это в ней и нравилось — вот это упрямство, нежелание сдаваться, даже когда все ясно...

Ракушка лежала на парте, и Катя смотрела на неё, а не на доску. Большая, витая, с перламутром внутри — если приложить к уху, слышно, как волны накатывают. То самое море, где папа ходит на корабле. Она точно не знала, на каком, но это было неважно...