Колесница судеб. Рассказы

История о том, как бабка Матрёна купила у странного мужика козу и заключила с нечистой силой самую выгодную сделку в своей жизни Кто сказал, что ад — это смола да сковороды? Слыхали про деревню, что к самым Вишнёвым горам притулилась? Там, за дремучим лесом, в непролазной чащобе, своя нечисть обретается. Живёт племя хвостатое, не по-людски мудрёное, а быт у них — как зеркало нашего, только с поправкой на копыта да хвосты. Печь-матушка в избе топится, на окошках занавесочки в горошек, половички на полу...

В далёкой деревне, где избы стояли плетнём к плетню, жила‑была старуха Марфа — седая, как первый снег, и мудрая, как вековые дубы за околицей. Держала в своих руках весь дом: знала, когда курица снесёт яйцо, сколько пряжи выйдет из пучка льна, и даже то, какой узор ляжет на скатерть, что ткалась внучкой в дальнем углу горницы. Ведала Марфа и иное — то, что скрыто от глаз молодых да беспечных. В доме обитал Домовой, Суседушка, дух домашний, неусыпный страж порядка. Молодёжь в него, конечно, не верила, но перечить старикам не смела — такой порядок от прадедов шёл...

Было у государя три дочки. Приспело время старшую под венец отдавать. Разослали скороходов по королевствам чужеземным, сказывали те о сокровищах неисчислимых в приданом царевнином, только женихам заокеанским лик невесты взглянуть охота была. А покуда, до срока, жила она в теремах потаённых, подальше от пересудов лихих и очей недобрых. Стали по державам просвещённым искать изографа, чтоб портрет с царевны написать. Отыскался таковой в самой Венеции, явился ко двору. Поставили художнику задание: напишешь с толком образ – получишь шапку, полную червонцев, а коли не угодишь – кнута...

Он любил её со школы. Она его — нет. «Ты птица не моего полета», — сказала она и ушла. Но судьба, словно нарочно, сталкивала их снова и снова. — Здравствуй, Нина… — выдохнул Борис, и в его голосе не было ни капли радости. — Честно говоря, я никак не ожидал тебя здесь увидеть. — Ты знаешь, я тоже… Не ждала… Двадцать лет. И на тебе — явился. Участок Борис купил сгоряча. Риелтор сказал: «Последний!», и это сработало как "Надо брать!". Год на пенсии превратил жизнь в долгие чаепития перед телевизором, где чужие голоса рассказывали чужие истории...

В сорок два года её жизнь разделилась на «до» и «после» без предупреждения. Муж Игорь уехал в командировку. Его не стало в один миг — авария на станции, короткая официальная бумага. Подробности растворились в тумане «секретности»...

Деревенская пыль, нагретая за день, оседала на кроссовках Анны. Она стояла у гранитной плиты, где лежал её отец, и время будто уплотнилось, стало вязким, как августовский мед. Четыре года. Четыре года его не было, а пустота в груди так и не заросла, лишь затянулась тонкой, болезненной пленкой, которая рвалась в такие дни. Она поправила цветы в жестяной банке, дотронулась до холодного камня – пальцы запомнили шероховатость гранита, как когда-то запоминали щетину на отцовской щеке. «Пора, пап», – прошептала она, не в силах оторваться...

Она получила свободу и целое состояние, но выбрала жизнь в тени. История Татьяны Гранатовой — танцовщицы, которая дала клятву умирающей подруге-графине и сдержала её ценой всей своей личной жизни. Тонкие пальцы, холодные и слабые, как осенние стебли, вцепились в рукав Татьяны...

— Сарочка, а что у нас сегодня на обед? Сёмочка заглянул на кухню, потирая ладони. — Так мы недавно завтрак съели, — фыркнула Сарочка, — я за обед ещё не думала. — А может, винегрет? — За винегрет надо было думать вчера! Там свекла, она долго варится. — А мама делала по-одесски! Сырой винегрет! — В смысле, сырой? Жевать сырую свёклу? — Ты позвони, она расскажет. И Сарочка позвонила. — Мама, ваш сын очень хочет вашего винегрета. Я рецептик забыла, напомните. — Здрасте. Она забыла. Она не знала, — полилось из трубки...

Тётка шикала, когда она тянула в рот ароматную булочку. «Своевольная! Толстая!» – писала Виктория родителям про племянницу. Алина в ответ сильнее занижала вырез платья. Ее формы, эти соблазнительные холмы, стянутые тугой тканью, уже заставляли оборачиваться прохожих. А ей в пятнадцать лет жизнь и вовсе казалась тюрьмой под присмотром суровой тетки. Всё изменилось в кафе, где она подрабатывала официанткой. В тот день туда ввалилась шумная компания. Её эпицентром был художник Огюст Ренуар. Холостяк за сорок, известный своими романами с натурщицами...

Её травили в школе за рыжие волосы. Учителя делали вид, что ничего не происходит. Но однажды она нашла слова, которые заставил замолчать весь класс Алёну дразнили с детства. Сначала она плакала, жаловалась маме и бабушке. Потом лезла в драку. Тогда жаловались уже на неё. Но ни слёзы, ни кулаки результата не приносили. И она просто перестала обращать внимание. Раз уж судьба одарила её этим огненным, непокорным вихрем волос — значит, так тому и быть. «Вырасту — перекрашусь в блондинку, — думала она, засыпая с мокрой от слёз подушкой...

Пока с дедом не договоришься — ко мне не подходи!» — поставила условие Алёнка. Но как найти общий язык с тем, кто тебя на дух не переносит? История о том, что самые прочные мосты между людьми возникают не в спорах, а в минуты, когда все слова уже закончились. Генка шёл, полностью доверившись судьбе – на автопилоте. Ноги выделывали немыслимые кренделя, но всё-таки несли его к дому. Путь от совхозной рембазы обычно занимал двадцать минут, но сегодня он тянулся бесконечно. Спотыкаясь, Гена чуть не рухнул в дорожную грязь...

Запах хвои и прелой листвы висел в воздухе, густой, как сироп. Андрей шёл, стирая пот со лба — тот заливал глаза, стекал по шее под воротник куртки. Футболка прилипла к коже, а мошкара — мелкая, назойливая — лезла в рот, в уши, забивалась под одежду. Он сжал зубы: терпеть. Просто идти вперёд. — Долго ещё? — голос Марины, его жены, прорвался сквозь монотонный гул насекомых. — Может, покричим? Кто‑нибудь услышит… Андрей лишь мотнул головой. Стыдно признаваться, что они заблудились. — Пойдём прямо...