Контрасты эпох

Граф Луи-Филипп де Сегюр прибыл в Петербург зимой 1785 года. Ему было тридцать два, он привёз с собой три сундука книг, безупречный французский и уверенность, что понимает русский двор не хуже парижских салонов. Версаль приучил его ко многому: к интригам, к этикету, к тому, что монаршая воля капризна и переменчива. Но к тому, что он обнаружил в первое петербургское утро, Версаль не готовил. Камердинер разбудил его в половине восьмого. Сегюр оделся, позавтракал и направился к приёмным покоям. Зимний дворец казался огромным и пустым в этот ранний час...

Иван Грозный, которого боялась вся страна, рыдал так, что терял сознание. Над гробом первой жены, у тела убитого сына, перед иконами. Что скрывалось за слезами самого жестокого русского царя? Август 1560 года. Москва задыхалась от зноя, и в царских палатах окна держали закрытыми: считалось, что сквозняк убивает больных. Лекари прикладывали к груди умирающей женщины горькие травы. Иван стоял у ложа и не двигался. Ему было тридцать лет. За спиной тринадцать лет брака, три войны, реформы, которые изменили страну...

После смерти Александра Македонского его первая жена Роксана действовала без промедления. Она знала: пока живы другие жёны, её нерождённый сын никогда не станет царём. История, которая до сих пор пугает своей логикой. Вавилон задыхался от жары. Тринадцатого июня 323 года до нашей эры в покоях царского дворца стояла тишина, которая давила на плечи сильнее камня. Александр Македонский умер. Ему было тридцать два. По коридорам метались слуги с растерянными лицами, не зная, кому теперь нести воду и кого называть господином...

Бывшая прима-балерина вспоминает закулисную жизнь Большого: интриги, травмы, запретную любовь. И выбор, который ей пришлось сделать ради молодой ученицы. Канифоль пахнет по-особенному, если вдыхаешь этот запах сорок лет подряд. Нина Павловна остановилась у служебного входа. Закрыла глаза. Привычный ритуал, маленькая пауза перед тем, как войти в здание, которое давно стало для неё вторым телом. Октябрьское утро выдалось промозглым. Охранник Семёныч кивнул ей, не отрываясь от кроссворда. За сорок лет он ни разу не спросил пропуск...

Двадцать лет Глафира шила для барина и двадцать лет молчала. Но осенним вечером 1847-го она увидела то, чего видеть не должна была. И молчание стало невыносимым. Нитка оборвалась, и Глафира чертыхнулась шёпотом. Шёлковая, привозная, тоньше паутины. За такую катушку мать Фёкла полгода носила барину сметану, не попробовав ни ложки. Сентябрь 1847-го выдался тёплым в Тульской губернии. В Дурновке, имении Петра Аркадьевича Дурнова, пахло мочёными яблоками и печным дымом. Глафира сидела у окна в швейной, единственном месте с приличным светом...