Кодекс тьмы

Самое страшное, что случилось со мной в этом доме, произошло не ночью, а в четыре часа дня, в четверг: я услышал, как тикают часы, которых у меня никогда не было. Я снимал квартиру на четвёртом этаже старого дома у реки — тот тип зданий, где подъезд пахнет мокрым камнем, а стены такие толстые, что по вечерам слышно не соседей, а саму тишину. Ремонт делали до меня, косметический, наспех: обои поверх обоев, линолеум поверх паркета, а шкаф в спальне просто задвинули к стене и прикрутили, чтобы не падал...

Когда Вера сняла квартиру, риелтор предупредил её только об одном: «У вас будет сосед сверху. Он не любит шум. Совсем». Вера посмеялась — она работала сутками в анестезиологии, приходила домой с пустой головой и спала как убитая. Она не поняла тогда главного: не шум мешал соседу. Сосед мешал тишине. Дом был старый, сталинский, с деревянными перекрытиями и лепниной, которую двадцать лет никто не реставрировал, потому что лепнина у нас — это не архитектура, это примета. Вера въехала в ноябре. Квартира...

Восемнадцать лет я считала отца сумасшедшим — тихо, по-семейному, без скандалов, просто записала его в графу «человек, который разговаривает с чайником». А потом вскрыла подвал и нашла тридцать шесть стеклянных банок с детскими зубами, аккуратно подписанных датами, и одна дата была завтрашним числом. Отец всю жизнь работал ночным сторожем в старом родильном доме на окраине, том самом, что закрыли в девяносто восьмом и так и не снесли. Я росла среди его историй, как растут среди мебели: привыкаешь, перестаёшь замечать...