Книга растений

Мать сажала вас на табурет, велела запрокинуть голову и капала из пипетки в каждую ноздрю. Секунду ничего. Потом щипало в носу, слезились глаза, и вы чихали раз десять подряд — без остановки, пока сквозь слёзы не пробивал смех. Так соком каланхоэ лечили насморк в половине квартир страны. В аптеку за каплями не ходили: сок выдавливали тут же, из мясистого листа с подоконника, и капали свежим. Цветок стоял в каждом втором доме, и было у него домашнее прозвище, по делу, — «чихательный». Никто не звал его латынью...

В сентябре слива сыплется под ноги быстрее, чем её успевают подбирать. Хозяин выходит с ведром, сгребает паданцы вместе с листвой, выносит за калитку и вываливает в компост. Дерево у забора родит больше, чем семья может съесть, и добрая половина каждый год тихо уходит в яму. А назавтра тот же хозяин берёт в магазине пакетик чернослива. Ту же самую сливу — только сушёную, тёмную, сладкую. И привезённую с другого края земли. Один плод. Своя слива под ногами гниёт даром, а сушёную мы покупаем за морем...

Кто-то морщится от первого глотка тоника: горько. Горечь эта хинная, резкая, её ни с чем не спутаешь. А ведь это всё, что осталось от человека. Он умер полтора века назад, в горах на другом краю земли, и не сохранилось от него ничего — ни могилы, ни лица, ни имени. Одна горечь. Та самая, что порой бывает у вас во рту. Звали его Мануэль. Всю жизнь он поднимался по мокрым горным лесам и снимал кору с хинного дерева — того, что растёт высоко, где холодно и сыро, где облако цепляется за склон, а вдалеке белеет снег на вершинах...

Хозяин смотрит в окно на полный лес. Всю зиму под соснами валился сушняк, к весне земля устлана дровами — бери да топи, хватило бы прогреть дом до самого мая. А в доме холодно. Те дрова тронуть нельзя: за поднятую с земли валежину его могли отвести под суд, как вора. Дерево роняло эти ветки тысячу лет, никого не спрашивая. А поднять их человеку разрешили совсем недавно. Бабка посылала в лес за сушняком, и вы тащили домой вязанку сухих веток — колючую, пахнущую хвоей и прелью. Ими растапливали печь...

В сентябре человек выходит на свои шесть соток и до темноты копает картошку, согнувшись над грядкой. Спина не разгибается. Этот участок он помнит с детства: тут он мальчишкой ел первую клубнику прямо с куста, тёплую от солнца. Шесть соток — как у соседа, как у всех вокруг. Это число не с неба упало и не от щедрости. Кто-то отмерил его по линейке. Сел и высчитал до грамма, сколько земли хватит семье, чтобы не умереть с голоду. Получилось шесть. Ни грядкой больше. Землю давали, чтобы человек кормил себя сам...