Книга растений

Бабушка ставила на стол сковороду жареных конопляных семечек, и внуки таскали их горстями, шелушили в ладони, набивали карманы про запас. Вкуснее не было ничего. А росла конопля тут же, за баней, глухим зелёным квадратом в углу огорода. Так было в каждом дворе — от Тамбова до Сибири. Коноплю сеяли на масло и на верёвку, дёргали, мочили в реке, вили из неё весь шпагат, которым в хозяйстве всё и было связано. А теперь тот же квадрат за баней — уже повод для протокола. Конопля из тех растений, что отдавали себя всего, без остатка...

По северному склону, где ель растёт медленно и мучится, идёт человек с топором. Он не рубит. Он постукивает стволы обухом и слушает, как отзовётся дерево. Он проходит мимо самых рослых и статных. Ему нужна другая ель — та, которой здесь жилось всех хуже. В ней спрятана скрипка, а на вид её не отличить от соседок. Это резонансная ель — из которой выходит дека, поющая доска скрипки, гитары, рояля. Само слово говорит за неё: резонанс значит «звучу в ответ». Дерево отзывается, только если умеешь его слушать...

Мать сажала вас на табурет, велела запрокинуть голову и капала из пипетки в каждую ноздрю. Секунду ничего. Потом щипало в носу, слезились глаза, и вы чихали раз десять подряд — без остановки, пока сквозь слёзы не пробивал смех. Так соком каланхоэ лечили насморк в половине квартир страны. В аптеку за каплями не ходили: сок выдавливали тут же, из мясистого листа с подоконника, и капали свежим. Цветок стоял в каждом втором доме, и было у него домашнее прозвище, по делу, — «чихательный». Никто не звал его латынью...

В сентябре слива сыплется под ноги быстрее, чем её успевают подбирать. Хозяин выходит с ведром, сгребает паданцы вместе с листвой, выносит за калитку и вываливает в компост. Дерево у забора родит больше, чем семья может съесть, и добрая половина каждый год тихо уходит в яму. А назавтра тот же хозяин берёт в магазине пакетик чернослива. Ту же самую сливу — только сушёную, тёмную, сладкую. И привезённую с другого края земли. Один плод. Своя слива под ногами гниёт даром, а сушёную мы покупаем за морем...

Кто-то морщится от первого глотка тоника: горько. Горечь эта хинная, резкая, её ни с чем не спутаешь. А ведь это всё, что осталось от человека. Он умер полтора века назад, в горах на другом краю земли, и не сохранилось от него ничего — ни могилы, ни лица, ни имени. Одна горечь. Та самая, что порой бывает у вас во рту. Звали его Мануэль. Всю жизнь он поднимался по мокрым горным лесам и снимал кору с хинного дерева — того, что растёт высоко, где холодно и сыро, где облако цепляется за склон, а вдалеке белеет снег на вершинах...