Ольга Караванова. Психолог

Вчера я писала о пируэтах детской психики на паркете лжи, и одна женщина спросила меня «А если врет не ребенок, а муж/партнер/коллега, то что делать?». Итак, добро пожаловать во взрослые игры, территорию, на которой нет однозначных ответов… Если «детская» ложь — это история о становлении и диалог с тем, кто ещё только формируется, то «взрослая» ложь — это история о том, что стало с человеком, когда становление уже завершилось, а честность так и не стала опорой. Это диалог с тем, кто уже выбрал, кем быть...

Говорят, что честность — это не отсутствие фантазии, а мужество быть увиденным…Одна женщина сказала мне, что она не верит своему сыну, потому что он врет. Детская ложь — это не трещина в фундаменте личности, а стремление ребенка возвести кокон для своего хрупкого «Я» и построить мост над пропастью тревоги. С позиции психоанализа, этот момент рождения «тайны» является важнейшим этапом отделения «Я» от родительских фигур. С одной стороны, ложь - это «галлюцинаторное исполнение желания», о котором писал Фрейд...

Где-то между «ещё не вечер» и «уже не понедельник» затерялась маленькая точка безвременья - среда. Будильник прозвенел уже второй раз, когда я всё ещё вела переговоры с одеялом о продлении нейтралитета…За окном солнце поднималось так медленно и нерешительно, будто это было вовсе и не солнце, а сотрудник отдела «весна», который случайно вышел на смену посреди осени и теперь светит вполнакала, делая вид, что так и задумано… Среда - это день-бутерброд, зажатый между амбициями вторника и выдохом субботы...

У психосоматических пациентов, как правило, нет истории, у них есть только биография — сухая карта местности, где отмечены километры дорог, но стерты чувства. Они листают годы, как канцелярскую книгу, шелестя пожелтевшими выписками прошлого: вот событие, вот дата, вот протокол…...

Жила-была женщина, которая всюду боялась опоздать : на поезд, на встречу, на чужую свадьбу и на свою собственную жизнь. Поэтому каждое утро она вскакивала с кровати и бежала. Бежала по делам, бежала по...

Говорят, что созависимость — это попытка построить взрослый Эдем на детском фундаменте, где нет кирпичей, а есть только пуповина. Это когда ты путаешь «Я хочу быть с тобой» с «Я не могу жить без тебя». Расскажу. Все дело в том, что мы рождаемся не личностями, а лишь обещанием личности. И стартовый набор «самодостаточности» нам не вручают в роддоме вместе с пеленками. Личность - это совместный проект, который медленно выстраивается на фундаменте материнского имаго. Ребенок, согретый родительским вниманием и заботой, носит в себе целую галерею мгновений, где мать была нежной, а отец — надежным...

Хотите понять теорию привязанности Джона Боулби и Мэри Эйнсворт за 5 минут? Просто понаблюдайте вместе со мной за детьми на горке. 1. Надежный тип привязанности: Это ребенок, который скатывается с горки, бежит к маме, кричит «Мам, смотри как я!» и снова штурмует горку. Он падает с горки, разбивает коленку, бежит к маме. Мама целует, боль превращается в бабочку, ребенок снова несется на горку…Это ребёнок, у которого в голове навечно установлен тёплый ламповый сервер с маминым голосом. Он знает: мама есть даже тогда, когда её нет...

Иногда я думаю, что современный мир напоминает шоу «Идеальный человек», под софитами которого танцуют люди с нарциссической травмой. Люди, которые свято верят, что их заводская комплектация — «так себе, брак», и с пеленок усвоили: ты должен быть не просто хорошим, ты должен быть идеальным, иначе на тебя будут смотреть как на пустое место. Вместо костюмов — дедлайны, вместо короны — ипотека, и никаких «я устал, я ухожу». Слабость? Плохое настроение? Кризис среднего возраста? Этого нет в правилах шоу...

Представьте человека, который месяцами мечтает о конкретной модели автомобиля или о переезде в квартиру с панорамными окнами в центре города. Он день за днем шлифует в голове грани своего счастья, представляя как лучи утреннего солнца целуют его идеальный паркет или как он рассекает на своем новеньком авто, чувствуя себя наконец-то «целостным». И пока машины или квартиры нет, желание горит ровным, сильным пламенем, а нехватка объекта превращается в топливо. Человек живет в будущем, и этот дефицит парадоксальным образом дает ему смысл жизни, не оставляя в покое...

Одна женщина спросила меня, почему она никак не может забыть того, кто и другом-то, как оказалось, для нее не был… Если вам больше года и вы самостоятельно читаете этот текст, то вы уже думаете об одних больше, чем о других… Еще в колыбели наша душа обводит людей невидимым мелом: этот — мой, этот — чужой, а этот... просто туман. И с тех пор к одним людям мы причаливаем всем сердцем, другие остаются для нас лишь точками на карте, а третьих мы и вовсе обходим по большой дуге. Вся эта система предпочтений зовется красивыми словами: «привязанность», «дружба», «соперничество» или «любовь»...

Жил-был человек, который боялся лифтов. При виде их закрывающихся дверей его организм буквально устраивал внутренний шабаш — такой себе корпоратив гормонов стресса, где адреналин отплясывал польку на позвонках, сердце пускалось вприсядку, ладони становились влажными, а в глазах темнело...

Жила-была женщина, которая любила свою работу, пила много кофе и имела смутную тревогу в районе солнечного сплетения, звучащую из уст подруг как: «опять ты паришься». И было у женщины две тени: одна от тела, а вторая от «надо было лучше стараться» и «ты опять накосячила» в виде чувство вины. Что такое чувство вины? В 1930 году Фрейд в работе «Недовольстве культурой», пишет, что чувство вины не является врожденным, это цена, которую мы платим за право быть «человеком культурным». Это «социальный шрам»...