Дмитрий Джулиус. Удивительное рядом

Я ехал в таежный поселок под Красноярском с одной целью — написать разгромный репортаж о мракобесии. В последнее время "колдунов и магов" развелось как грибов после дождя. Время для них плодородное, так как стана находится в постоянной тревоге, критическое мышление у населения падает и они ищут спасения у разных гуру. Многие просто утешают людей за шоколадку. Иные зарабатывают как могут, покупая потом себе дома, машины, квартиры. Обещания заоблачные. Зрители моего канала обожали такие сюжеты: городские сумасшедшие, отдающие миллионы шарлатанам с хрустальными шарами...

Люди, которые никогда не спускались под землю, совершенно не понимают, что такое глубина. Для обывателя шахта — это просто темный подвал, где мужики с перемазанными лицами рубят уголь. Но когда клеть — шахтный лифт — со скрежетом и воем проваливается во тьму, и у тебя закладывает уши от перепада давления, ты начинаешь осознавать истинный масштаб. — Глуши шарошку, Леха! Глуши, блин, говорю! Визг проходческого комбайна, вгрызавшегося в пласт, захлебнулся и стих. В наступившей тишине забоя остался только гул вентиляционной трубы да тяжелое дыхание Лехи из кабины...

Лето 1950 года. Лос-Аламос, секретная лаборатория США. Четыре физика идут на обед и болтают о недавней газетной карикатуре про летающие тарелки. Посмеялись, сменили тему, сели за стол. И вдруг посреди обеда один из них — нобелевский лауреат Энрико Ферми — отрывается от тарелки и спрашивает: «Ну и где все?» Коллеги поняли его мгновенно. Потому что вопрос, если вдуматься, страшный. Только в нашей галактике — от 200 до 400 миллиардов звёзд. У большинства есть планеты. Миллиарды из них — в «зоне жизни», где вода не кипит и не замерзает...

Читальный зал Федерального архива. Я сидел напротив сухонького старичка в вязаной жилетке, Якова Соломоновича, который лениво вбивал мои данные в старый пузатый монитор. — Значит, восстанавливаете генеалогическое древо? — прошамкал он, не глядя на меня. — Похвально. Сейчас модно искать у себя дворянские корни. Как, говорите, ваша фамилия? — Межевой, — сказал я. — Антон Игоревич Межевой. Пальцы старика замерли над клавиатурой. — Как? — его голос вдруг потерял старческую хрипотцу, став резким и совершенно трезвым...

Сразу скажу: я всегда считал, что история пахнет пылью, старым пергаментом и музейной мастикой. В крайнем случае — ладаном. Но то, что я услышал в лаборатории Ильи, заставило меня иначе посмотреть не только на учебники истории, но и на женщин вообще. Илья — ольфакторный реставратор. Профессия редчайшая. За огромные деньги он восстанавливает для частных коллекционеров и музеев запахи прошлого: от любимого одеколона Наполеона до аромата салонов Серебряного века. Его лаборатория в подвале на Сретенке больше похожа на химический бункер...