Женя Миллер

— Елисейка, сынок, потерпи ещё немного. Папа обязательно придумает, где достать деньги на следующий курс реабилитации, — Милена бережно гладила десятилетнего сына по худеньким плечам, пока тот с трудом делал очередное упражнение на специальном тренажёре. Мальчик зажмурился от боли, но не издал ни звука. Он знал, как маме тяжело. В этот момент в коридоре загремел металлический ключ, и входная дверь с грохотом распахнулась. На пороге стояла Евдокия Степановна. Ее65-летняя бывшая библиотекарь, а ныне властная пенсионерка, вошла в квартиру с видом полководца, готовящегося к решающему сражению...

Смех Ларисы, жены двоюродного брата, казался физически осязаемым — липким, резким, бьющим наотмашь. Он эхом отскакивал от обшарпанных стен московской парадной, резонируя с гудением старого лифта. Тяжелая дубовая дверь, которую Вера помнила с самого детства, с глухим щелчком захлопнулась прямо перед ее носом. Щелкнула новая, блестящая никелем задвижка. Тридцатишестилетняя Вера стояла на лестничной клетке, судорожно сжимая ручку старой, потертой дорожной сумки. Пальцы побелели от напряжения, но внутри, к ее собственному удивлению, не было ни слез, ни истерики...

Смена на диспетчерском пункте транспортной компании близилась к концу. В ушах Инессы стоял гул от хрипящих раций, мата водителей и бесконечных звонков. Она сделала глоток остывшего растворимого кофе, растерла уставшие глаза и потянулась к телефону, чтобы проверить время. На экране висело семь новых уведомлений из семейного чата «Наша дружная семья». Инесса тяжело вздохнула. Обычно в этом чате Лидия Аркадьевна, ее свекровь, пересылала открытки с православными праздниками или рецепты солений, но сегодня там развернулась целая кампания...

Тот субботний утренний покой был безжалостно разорван настойчивым, почти истеричным звонком в дверь. Я как раз снимала со сковородки последнюю порцию сырников, наслаждаясь редкими минутами тишины. Ефим уехал в автосервис, и я планировала провести это утро с книгой и чашкой крепкого кофе. Но судьба, в лице моей драгоценной родни, распорядилась иначе. Я открыла дверь, даже не посмотрев в глазок. На пороге стояла моя сорокатрехлетняя золовка Феврония. Лицо красное, глаза горят фанатичным блеском, на губах — торжествующая, почти хищная ухмылка...