Записки сельского фельдшера

Когда семидесятилетняя Антонина Петровна пришла ко мне в медпункт и попросила объяснить, как письма через интернет отправлять, я ещё не знала, что через месяц вся наша деревня будет обсуждать её чаще, чем перебои с приездом автолавки. Ох, и денек тогда выдался, помню. За окном ветер ноябрьский воет, голые ветки старой березы по крыше скребут, а у меня в кабинете тепло, печка гудит, пахнет сушеной ромашкой и мазью Вишневского. Сидит моя Тоня на кушетке, пуховый платок на груди теребит. Пальцы у неё...

Есть у нас в селе большая крепкая рубленая изба. Стоит на пригорке, окнами на реку смотрит. Построил ее когда-то отец Игната, на века рубил, из толстых бревен. В этом доме Игнат со своей Варварой тридцать с лишним лет прожили. Детей вырастили, в райцентре они живут. И хозяйство держали, и огород сажали, и, казалось бы, чего еще людям надо? А год назад, как гром среди ясного неба - развелись. Вся деревня гудела, бабы у автолавки шептались: мол, как же так? Никто никого не бил, горькую не пил, по чужим дворам не бегал...

Лет восемь назад это было. Прислали к нам в колхоз на практику девчушку из университета. Катей звали. Щупленькая такая, ветер в поле дунет - того и гляди унесет, а глаза светлые, пытливые - всё-то ей в нашей деревне интересно было. Бегает по полям с тетрадочкой, колоски щупает, с агрономом нашим старым спорит до хрипоты. Смешная такая. Забежала ко мне, помню, коленку зеленкой помазать - с велосипеда свалилась, - а сама щебечет, щебечет. А тут Женька наш механизатор. Ох, что за парень был, работяга! Да он и сейчас такой...

Есть у нас в Заречье пара одна - Виктор да Людмила. Почти полвека вместе живут. Вся деревня к их ругани привыкла, как к крику петухов по утрам. Жили они, как кошка с собакой. Иду, бывало, мимо их двора с чемоданчиком своим фельдшерским, а оттуда аж искры летят. - Витька, ирод ты окаянный! - кричит, бывало, Людмила с крыльца, вытряхивая половик так, что пыль столбом. - Ты опять калитку не запер? Соседские куры весь огород перерыли! - Да замолчи ты! - гудит в ответ Виктор от поленницы. - И так от твоего...

В тот вечер дождь лил как из ведра. Я уже и халат белый сняла, ходики на стене девятый час отстукивали. Только собралась уходить, как дверь моего медпункта распахнулась. На пороге стояла Наташа. Вся мокрая, в одной тонкой кофточке поверх домашнего халата, на ногах старые резиновые калоши. А лица на ней нет - белое, как свежевыбеленная печь. Губы дрожат, а в глазах такая боль плещется, что у меня самой сердце в пятки ушло. - Батюшки, Наташенька! - ахнула я, бросилась к ней, усадила на кушетку, плед колючий на плечи накинула...

В ту февральскую ночь непогода разгулялась не на шутку: ветер злой по двору гулял, мелкой снежной крупой в окна швырялся, а в печной трубе так тоскливо подвывало, что невольно поежишься и шаль поплотнее на плечи натянешь...

Была у нас в селе девчонка одна, Маша. Сирота, с бабкой своей в старом пятистенке на краю Заречья росла. Девчушка светлая, глаза как незабудки, коса русая толщиной с кулак. Только вот недолюбили ее в детстве. Бабка-то строгая была, сухая, ласкового слова от нее сроду никто не слышал. Все только: «Ступай грядки полоть», да «Не сиди без дела». А Маше любви хотелось. Тепла хотелось женского, девичьего. Вот и выскочила она замуж рано, едва восемнадцать годков минуло. И за кого? За Витьку нашего, скотника...

Ноябрь в тот год выдался зябкий, стылый. Зима только-только свои порядки наводить начала: снежком землю припорошила, лужицы ледком затянула, да ветерком холодным потягивала. До настоящих морозов еще далеко было, но за воротник стужа так и норовила забраться. В такие дни в деревне тишина особенная. И надо же было такому случиться, что как раз в эту пору играли у нас свадьбу. Соня, дочка Макара Ильича, нашего бригадира с пилорамы, замуж выходила. Девочка - чистая душа: глянет на тебя своими ясными, распахнутыми глазищами, словно водой из нашего студеного родника умоет, голос тихий, ласковый...

Ох, и чудно же жизнь человеческая устроена! Вроде смотришь - сухая ветка, обломись да выбрось. А пригреет солнышко, польет дождичек - и глядь, почки проклюнулись, зацвела родимая! Вот послушайте, что расскажу, милые мои. История эта про наших зареченских девчат, сестер Снегиревых. Вера, старшая-то, у нас на почте работала. Девке чуть за тридцать перевалило, а она уж себя в старухи записала. Ходила вечно в серой кофте вязаной, платком пуховым укутается по самые брови, взгляд в пол опустит, губы подожмет...

Вечер тогда выдался тихий, но стылый. Мороз сильный давил, аж деревья в саду трещали. Я в тот день у подруги своей, Надежды, задержалась. Она в школьной столовой поваром всю жизнь работает. Женщина - золото, а судьба - полынь горькая. Маленькая она, сухонькая, но жила в ней стальная. Двоих детей одна подняла, когда муж сгинул, и ни разу я не видела, чтоб она руки опустила или жаловаться начала. Мы с ней на кухне сидели, к празднику готовились. Надя тесто на пироги ставила - опарное, пышное, оно у неё живое прямо, под руками пищит...