Записки сельского фельдшера

Жили тогда у нас на краю села, у самого леса, два старика. Соседи. Изба к избе, забор к забору. Один - Захар Петрович. Мы его «Бирюком» звали. Огромный, как медведь-шатун, седой, брови кустистые, нависшие над глазами, будто еловые лапы под снегом. Он всю жизнь лесником проработал. Молчун страшный. Бывало, придешь к нему давление мерить, а он руку протянет - ладонь широкая, шершавая, как кора дубовая, - и смотрит в окно. Спросишь: «Беспокоит что, Петрович?» А он только буркнет: «Скрипим помаленьку»...

История эта давняя, больше двадцати лет уж прошло, самое начало двухтысячных на дворе стояло. Время тогда было, сами помните, какое - шаткое, не спокойное, но мы держались. Знаете, бывает такая тишина, от которой в ушах звенит. Не та, благодатная, что опускается на наше Заречье летним вечером. А другая. Тяжелая, ватная, мертвая. Тишина, которая давит на грудь так, что вздохнуть невмоготу. Именно такая тишина поселилась у нас в деревне осенью 2001-го. Аккурат в тот день, когда «буханка» с военкомата привезла Василия домой...

Живет у нас прямо у самого леса, Кузьмич. Высокий такой старик, сутулый, но крепкий еще, как старый вяз, что у реки стоит. Семьдесят ему уж стукнуло. Бывший егерь, лучший в районе был - глаз как у орла, рука твердая. Кузьмич из тех мужиков, что скорее язык себе откусят, чем помощи попросят. У него когда давление скакнет, он не ко мне в медпункт бежит, а отлежится молча в темной избе. Боится он жалости, как огня. Думает, если пожалеют его - значит, списали. А ведь я-то вижу. Вижу, как он ногу правую подволакивает, как щурится, пытаясь разглядеть ценник в автолавке...

Я тогда с вызова шла, от бабы Нюры - давление у нее опять скакнуло, на погоду, видать. Иду мимо дома покойной Марьи Ивановны, Царствие ей Небесное, и вижу: у калитки машина стоит. Городская, блестящая, вся в грязи - дорога-то у нас сами знаете какая, особенно по осени. А на крыльце - внук её, Андрейка. Ну, как Андрейка... Андрей Андреевич теперь. Мужчина видный, в городе большим начальником стал, говорят. Родителей-то он рано схоронил, авария там страшная была, одна Марья его и поднимала. Стоит он, значит, на ветру, куртку кожаную на груди распахнул - жарко ему, видать, от злости...

Мария Ильинична, или попросту баба Маня, женщина была строгая, вся как натянутая струна. Спина прямая, платок всегда белоснежный, хоть в будни, хоть в праздник. Одинокая она была. Мужа схоронила давно, а деток Бог не дал. Всю нерастраченную любовь, а точнее сказать - всю строгость свою, она на порядок в доме пустила. Половики у нее хрустели от крахмала, а в огороде ни травинки лишней не сыщешь. И вот, представьте себе, в начале июня, когда сирень у нас уже отцветала, подкатывает к её дому пыльная иномарка...