Пойдём со мной

Случилось. Произошло. Грянуло. Так следует все это воспринимать. Дима и в субботу, и в воскресенье не счел возможным позволить себе даже пива. И на протяжении всех этих двух дней ни единого раза не завел разговор о том, где взять чистую рубашку, да еще чтобы все пуговицы были на месте, куда подевались свежие газеты, почему никто не гасит свет в туалете, кто крутил настройки телевизора и окончательно испортил изображение, хотя матч вот-вот начнется, «ну и порядки в этом доме...». Наоборот, ходил,...

В избу постучали. Тетя Дуня прошла в темные сени и открыла запертую было на ночь дверь. На крыльце стояла незнакомая девушка. — Здравствуйте! - звонко произнесла она, - Можно к вам? — Пожалуйста.—Тетя Дуня посторонилась, пропуская нежданную гостью. Очутившись в светлой комнате, девушка взглянула на тетю Дуню большими сияющими глазами и спросила: — Вы Колина мама? Да? — Ну, я, - кивнула тетя Дуня, внимательно оглядывая гостью. Голубой плащик ее был темным от дождя, влажные светлые волосы выбились...

Муж Иры отличался излишней болтливостью. Всё, что случалось в их доме, мгновенно делалось общим достоянием, причём с самой Ирой Лёша мог за весь день не обмолвиться и словом, но когда наступал вечер и раздавался знакомый звонок его мамули... — Ира сегодня проспала и опоздала на рабочую встречу, — говорил в трубку Лёша своим неровным баритоном, придерживая телефон между ухом и плечом. В одной его руке была бутылка колы, в другой — пульт от телевизора, которым он листал программы. — Выбежала из квартиры в домашних тапочках, представляешь, лишь на автобусной остановке осознала...

В череде трудовых будней у Оли было лишь одно желание — вырваться наконец на отдых! Но не от повседневных забот и не от работы, вовсе нет... Оля грезила об отдыхе от выходных. Наиболее невыносимым днем для неё была суббота. В холодильнике — пустота, в квартире повсюду беспорядок, не грязь в буквальном смысле, но всё ужасно разбросано: игрушки, одежда, посуда, лекарства, кошачий корм... Оля проживала в подмосковном городе, а на работу отправлялась в Москву, соответственно, дорога в один конец занимала у неё полтора часа, и это ещё считалось вполне приемлемым...

Дождь хлынул неожиданно и резко, заставив меня остаться на сеновале. Сюда же, под козырек сеновала, метнулась с дороги бабушка с ведерком воды. Прислонилась к стене, опустила ношу на землю, запрокинула на меня голову: - Ка-а-ак он хряснул-то! Испужался? - Нет, - сказал я. Бабушка порассматривала меня лукаво и недоверчиво: ой ли? - А я так… - засмеялась. Смех молодой, звонкий. – Я до страсти оробела. Ажно присела. Ровно курка перед петухом. Чуть припечалилась, сцепила на животе руки и стала смотреть на бойкие отвесные струны дождя...

— Кто вам такое соврал? Сама Пархониха? Да она вам такого понарассказывает! Весь наш дом, все сто квартир, прекрасно знают, что никакой дочери у них никогда и не было, — вещала моя новая соседка, хотя, если уж быть абсолютно точной, новой-то была именно я — наша семья не так давно заселилась в купленную квартиру в этом доме. Соседка, ехидно поблескивая глазами, плотнее запахнула свой халат на круглом и рыхлом животе, и с новым азартом продолжила повествование — с явной желчью, давая понять, кто здесь истинная хранительница и распространительница всех домовых сплетен...

Темнеет в нашей хате рано, особенно зимой. Это потому, что лес под боком. Еще на верхушках деревьев рдеет наледь, а меж стволами и в занесенных снегом кустах уже проступают тени, лезут в окна и застывают по углам — немые и холодные. Хата сразу становится меньше, потолок ниже. Управившись во дворе, мать пропихивает в дверь вязанку соломы и бросает ее возле печки. Солома ежится от изморози и пахнет стужей. Доливку омывает холодная волна. — Примораживает, — говорит мать и, ссутулившись, долго хукает в ладони, опускает руки в ведро с водою...

Они встретились в узком проходе между двумя плетнями — та, что была законной супругой Григория, и та, что по всем законам совести должна была ею стать, но не стала… Стояла унылая, притихшая пора — лютый мороз загнал всех в тепло домов. «Дурной сон, и всё тут!» — мелькнуло в голове у Татьяны, пока она пристально вглядывалась в румяное лицо своей соперницы. Соперница же, к слову, и не подозревала о чувствах Татьяны. Звали её Акулина. Григорий всегда казался Татьяне недосягаемым, и она не могла даже помыслить, что Акулина — давно жена его, жена Устинова, мать его детей, бабка его внуков...

Юля сидела, отвернувшись лицом к темному, непроницаемому окну вагона пригородной электрички, и тихо плакала. Слезы, тяжелые и горячие, медленно скатывались по ее бледным щекам и бесшумно впитывались в пушистый голубой ворс вязаной шапочки маленькой девочки, которая мирно спала, свернувшись калачиком на ее коленях. В тусклом, желтоватом свете плафонов, раскачивавшихся в такт стуку колес, ее лицо, застывшее в отрешенной скорби, казалось невероятно усталым и лишенным возраста. Возможно, она сама не отдавала себе отчета в том, что плачет...

Чайная ложка подрагивала в руке. Валентина, сдерживая рвущиеся наружу рыдания, старалась не сбиться, отсчитывая в ложку успокоительные капли: пять, шесть... «Господи, это просто невыносимо...» — думала она параллельно счету. Одиннадцать, двенадцать... «А что, если я больше их никогда не увижу? Моих малышей. Я так ждала их, так мечтала!..» Пятнадцать, шестнадцать... «Увезли! А нам как жить с дедом? Ах, как быстро они подросли, как вытянулся Стасик!» Она выпила капли и поморщилась. Оперлась о стол, головой помотала...

Перепалка между супругами не прекращалась всю дорогу. Оба сильно нервничали из-за опоздания, и оба чувствовали потребность найти виновного в создавшейся ситуации. Ядовитые упрёки, всё более горькие и резкие, вырывались у супругов и наполняли воздух внутри машины, пропитывая обивку сидений, пластик панели приборов и даже сам асфальт, что бежал в свете фар. Но главное — эти слова отравляли их самих, подпитывая взаимное раздражение и злобу. Света смотрела на своё тёмное отражение в боковом стекле, за которым стремительно проносился зимний лес...

Значит, так: она скажет ему это сегодня. Хватит! Перед тем, как он вернется домой, она сядет вот здесь, в кресле, и будет читать книгу. Ах, нет! Это будет выглядеть легкомысленно… Нет, нет, кресло никак не подходит для такого серьезного, решительного разговора... Она сядет на стул, вот сюда, к столу, и будет проверять тетради. Вернее, делать вид, что проверяет. Но как можно лучше, тщательнее делать вид, чтоб он нисколько не засомневался в хладнокровной определенности ее намерений. Он должен сразу,...