Пойдём со мной

Снег уже не обжигал голые ступни – Дарья перестала их чувствовать. Только ветер сёк, точно плетью, по лицу, рукам и шее, пронизывал всю грудину, прикрытую одной ночной сорочкой. Седые волосы, набившись снегом, отяжелели, словно сосульки. Густая метель свистела и била наотмашь, и Дарья уже не понимала куда идет, заплутав на собственном подворье. Прижавшись спиной к ледяным доскам забора, она сложила руки на груди и запричитала: - Помереть бы уже поскорей! Прибери меня, Господи!.. Помереть бы… Померла...

«Машка, привет! Узнаешь?» Этот смеющийся, развязный голос заставил Машку, а точнее давно уже Марию Степановну, недоуменно вжать подбородок в шею и фыркнуть на весь салон такси. На работе в конце месяца всегда была напряженка. Горел план. Причем горел так сильно, что и на стуле не усидишь – припекает. Не выполнишь – и останешься без премии на голой ставке, а ее даже за квартиру заплатить не хватит. А вот с премией! О, с премией очень даже неплохо. Трудилась Маша продажником в фитнес-клубе. Под конец дня от бесконечных звонков и встреч с клиентами у нее разбухла голова...

Решение о переезде было принято мною давно. Ну, во-первых, платить ипотеку за квартиру тяжело, дзен практически не приносит дохода (кроме рекламы, из-за которой вы так ругаетесь). К сожалению, сейчас реальность такова, что только на рекламе канал и жив((( Квартиру я буду сдавать. А во-вторых, и в главных, мы просто устали от города. Кто не знал, жили мы в Красногорске. Вечные пробки, проблема поставить на парковку машину, шум. Да и квартира у меня маленькая, двухкомнатная, но всего чуть больше 42 квадратов...

— Наша мать окончательно рехнулась, я тебе точно говорю. У нее явно расстройство психики. Ну кто в своём уме бросает собственных внуков? Сидит там, понимаешь, горя не знает, на пилатес шатается — зачем он вообще нужен женщине в шестьдесят пять лет? — А к ней ещё и массажист два раза в неделю ходит, — вторила сестре Настя. — Ты бы видела, какой она ремонт отгрохала — любой иностранец обзавидуется. Совесть совсем потеряла. Мы с тобой в ипотеках, пашем как лошади, у тебя дети на шее, а она отдыхает, жизнь прожигает...

Муж, который был на тот момент у тети Оли, почти не отложился у меня в памяти. Впрочем, мужчины у нее сменялись так часто, что большинство из них я тоже не успел запомнить. Помню только, что когда мы приехали, нас встретило нечто высокое, бородатое, насквозь пропахшее спиртом и табаком. Он умер вскоре – с ним случился удар. Ничего удивительного, если учесть, что пил он по-черному, целенаправленно убивал себя водкой. Я был дома, когда это случилось. Тетка на кухне. Её муж Вася вошел в квартиру и первым делом снес этажерку с обувью – она была деревянной, потому разломилась...

Тётку свою я так и не дождался, поэтому меня, пятилетнего, отправили прямиком в детский дом. Мать, пока была жива, но уже умирала, настойчиво слала ей письма каждый день и мы всё ждали, что вот-вот скрипнет дверь и она ворвется в наш сирый дом, как врывается в усталую от холодов жизнь весна, и на уличном термометре сразу будет плюс десять, а не минус пятнадцать. Она, моя тётя Оля, вся такая молодая, красивая и шумная, абсолютная противоположность матери, должна была забрать меня к себе. Так мать решила...

— Да была бы она помоложе и посимпатичнее, еще можно понять! Но я как увидела их вдвоем, выходящих из гостиницы… Девочки! Это просто плевок в лицо, - говорила одна из подруг под осуждающие кивки остальных. - Мне как молния в голову: неужели изменяет нашей Ларисе – с этой?! Ни кожи, ни рожи! Как не стыдно, старый ты кобель! Обхватив голову руками, Лариса сидела в углу дивана и слушала подруг. Им всем было под пятьдесят, конкретно Ларисе сорок восемь. Она отнюдь не была уверена, что накануне поступила верно...

— Может поешь? Я сырники сделал. Инга передернула плечом, будто хотела сбросить его руку. Обняв саму себя, она смотрела только в окно на противный весенний дождь. И думала о той, кого больше нет и не будет. Крупные капли собирались на тонких вишневых ветках и, оттягивая их книзу, срывались. И слезы, стекая у Инги по щекам, тоже срывались - на пол. И она, и ветки вишни, от всего этого вздрагивали одновременно. Муж сейчас был лишним со своими теплыми сырниками, он мешал. — Не хочу. Позже, - сказала она, чуть похрипывая...

В тот день Наталья Ивановна шла к сыну с тяжелым сердцем. Она даже хотела позвонить и сказать, что не придет, соврать про мигрень, но совесть заела. Обещала ведь в воскресенье погулять с внуком, слово дала. А слово надо держать, даже если после этого хочется лечь и умереть. Ноги сами несли вперед, потому что она знала — если не она, то никто. Сын в гараже, невестка в телефоне, а пацан предоставлен сам себе и делает что хочет, лишь бы не убился. Еще на подходе к тамбуру, сквозь гул лифта и хлопанье дверей, она услышала резкий, пронзительный визг...

Наташку провожали последней. Порхнула она в сторону своей калитки, а Матвей – за ней, как прилепленный. - Вы идите, ребята, я догоню, - бросил он оставшимся на дороге двум парням, которых освещала необычайно тяжелая, большая луна. Она была золотой, но с синим отливом, и ноздреватой, и выпукло-круглой, как непочатая головка французского сыра. - Смотри, не задерживайся - фонарик только у нас есть, - сказали ему приятели. – Не то пойдешь через лес в потёмках. - Вы до леса дойти не успеете, настигну я вас...

- А мальчонку ты, Саша, ко мне вези. Как ты теперь один с таким маленьким? Мы с дедом не старые еще – вырастим, - говорила на поминках мать сыну, поглаживая костлявую, такую родную коленку его, сочувствуя и не зная, как утешить. – Договорились, Саш? У сына что-то булькнуло в горле, но вымолвить ничего не смог. Он накрыл ладонью материну руку, почувствовал её шероховатость и слишком мягкую, с заметными морщинами кожу, утратившую тургор. Смотрел он невидящим взглядом на собравшихся друзей и родных,...

Поезд уносил Катю прочь от привычного мира, стуча колесами по стыкам рельсов в такт ее учащенному сердцебиению. За окном мелькали поля, перелески, задворки маленьких станций — все это было похоже на кадры из старой киноленты, которую она пересматривала впервые за двадцать лет...