Полынь-трава

Борщ вышел солёный. Колька Рябов попробовал первую ложку у самого окна раздачи, задержал её во рту и посмотрел на Зинаиду с таким лицом, с каким, наверное, смотрят на родную мать, которая вдруг заговорила по-немецки. Потом проглотил. Потом взял вторую ложку. — Николай, чего встал? — крикнули сзади. — Проходи, не задерживай! Колька прошёл к столу, сел, и только там, когда сзади кто-то уже охнул над своей тарелкой и потянулся за хлебом, Колька громко объявил на всю столовую: — Мужики, это я. Это я соль опрокинул...

Пустых ящиков в сельпо не осталось. Последние два, из-под лимонада, Нюра отдала в пятницу Аркадию Семёновичу, и тот унёс их к своему «Москвичу», прижимая к груди, как ребёнка, и не сказал, зачем. А в субботу вечером, когда Нюра поливала огурцы в парнике, через изгородь перелезла Валентина, а следом за ней, конечно, коза Майка. — Нюр. Ты сядь. — Я и так нагнувшись. Говори. Валентина села на перевёрнутое корыто, отняла у Майки огуречный лист и вздохнула так глубоко, что Нюра выпрямилась сама. — Городские твои собираются...

Дом Ерохин отписал сыну ещё в марте, а Зинаида узнала об этом только в четверг, в черёмуховый холод, в чужой кинобудке, где пахло плёнкой и горячим железом. Но сначала она два раза ездила в Луговое зря. В среду она отпросилась у заведующей столовой после обеда. Заведующая, Ольга Семёновна, посмотрела на неё поверх очков, ничего не спросила и только велела оставить на завтра нарезанный лук. Зинаида оставила лук, налила в бидон компоту из большого бака, тёмного, с грушей, закрыла крышкой и пошла на остановку...