Полынь-трава

Банка груздей на лавке у Лидии, литровая, с царапиной у самого горла. Анисья принесла пустую, поставила её рядом и взяла полную в обе руки. Стекло было холодное, из погреба. — Бери, бери, — Лидия подтолкнула банку ладонью. — У меня их три кадушки, до весны не съесть. На дворе стоял звонкий мороз без ветра, и в Бобылихе слышно было, как у Прошиных за три двора колют дрова. Анисья поставила банку на колени и взялась застёгивать пальто одной рукой. — Устинья где? — В баню ушла. — Лидия села напротив, разгладила клеёнку...

Подойник треснул по ободу. Зоя нащупала трещину пальцем, когда сливала молоко в кринку, и заусенец зацепил кожу у ногтя. Подойник она опрокинула на завалинку сохнуть, кринку отнесла в холодок и решила, что про трещину скажет Николаю, когда тот вернётся с делянки. Осень в семьдесят втором простояла сухая до самого Покрова, а после него натянуло сырость. Туман лежал низко, по пояс, и в нём мокро чернела поленница. Двадцать второе октября, капусту в Тростянке дорубали, по дворам белели кочерыжки, и пахло с огородов той пресной сыростью, которая встаёт, когда с земли уже всё убрано...

— Клава, а полосу-то твою свели. Настасья окликнула её с межи и тут же нагнулась обратно к граблям, будто сказанного не было. Клавдия сняла косу с плеча, поставила её пяткой в траву. Брусок в кармане фартука стукнул о бедро — она держала камень с утра в банке с водой, чтобы не сох. — Кто свёл? — Бригадные. С утра приехали, к обеду подобрали. До места было триста шагов, и Клавдия знала их все. Сперва полынь по пояс, потом кочки, где весной стоит вода, потом сухое. За поворотом должна была стоять трава ей по грудь, тяжёлая, с осокой понизу...