ЖЕНСКАЯ СУДЬБА

— Мама, а правда, что я больше никогда не пойду в школу? Галина Павловна замерла с тарелкой в руках. Горячий суп едва не выплеснулся на пол. Она медленно повернулась к дочери, которая сидела у окна в своём кресле и смотрела куда-то вдаль, на серую октябрьскую улицу. — С чего ты взяла такое, Анечка? — Я слышала, как ты с папой ночью разговаривала. Ты думала, я сплю. В кухне повисла тишина. Только старые ходики на стене отбивали секунды, и каждая из них била матери прямо в сердце. Галина поставила тарелку на стол, подошла к дочери и присела рядом на корточки...

— Свет, ты же понимаешь, маме сейчас тяжело. Куда я их дену? Ну побудут у нас до вторника, а в субботу я как раз в командировку, всё совпало удачно. Светлана медленно опустила половник в кастрюлю с супом, который варила уже сорок минут, и обернулась. На пороге кухни стоял Андрей с виноватой, но какой-то отрепетированной улыбкой. За его спиной топтались двое мальчишек лет восьми, одинаковых, как две капли воды, с рюкзаками наперевес и совершенно невозмутимыми лицами людей, которые здесь уже не впервые...

— Я уволилась, Зоя! Сама, по собственному! — голос свекрови звенел на всю кухню, и Марина застыла в прихожей, так и не сняв второй сапог. — Тридцать пять лет на этом заводе, а они мне даже прибавку зажали. Ну и пусть подавятся! Теперь сын с невесткой меня прокормят. Молодые, здоровые, зарабатывают. Будут как миленькие денежки отстёгивать. Марина медленно опустила ногу на коврик. Сердце колотилось где-то у горла, но в голове вдруг стало пусто и звонко, как в комнате, из которой вынесли всю мебель...

Кошелёк лежал на полу посреди кухни — пустой, раскрытый, с вывернутыми отделениями, будто кто-то вытряхнул из него не только деньги, но и всю надежду на спокойный вечер. Ирина смотрела на него и не двигалась. Просто стояла, прислонившись к холодильнику, и слушала, как затихают на лестнице тяжёлые шаги. Хлопнула входная дверь подъезда. Где-то внизу, на первом этаже. И только тогда она выдохнула. — Мам, он ушёл? — из-за дивана в комнате показалась светлая макушка. — Ушёл, Леночка. Выходи. Девочка вылезла из своего укрытия, отряхнула коленки и подошла к матери...

— Тётя Света, а можно я у вас посижу? Мама сказала, что вернётся, когда стемнеет, а уже темно совсем. Светлана замерла с ключом в замке. Внизу, на нижней ступеньке лестницы, сидела девочка лет шести в линялой курточке не по сезону. Худенькие коленки она обхватила руками, а на бледном личике застыло выражение, которого у ребёнка быть не должно — терпеливое ожидание человека, который давно привык, что его забывают. — Полинка, ты сколько тут сидишь? — Светлана опустилась на корточки рядом. — Не знаю...

— Через час он тебя ждёт, поняла? Беги, переодевайся, и чтобы блестела вся! Голос Риты в трубке звенел от возбуждения, а Ольга стояла посреди тесной кухоньки с недомытой тарелкой в руках и не понимала, радоваться ей или нет. — Рит, погоди, какой ещё хозяин? Чей дом? — Да Чебатаев свой коттедж продал, я ж тебе рассказывала! Новый въехал. Никита Геннадьевич, лет под пятьдесят. Неухоженный такой, борода клочьями, рубаха мятая. Но богатый, видно сразу. И главное — домработницу ищет! Я ему про тебя сразу выложила...

— Бабушка, я не хочу, чтобы меня мучили! Эти слова, выкрикнутые тонким детским голосом, заставили Валентину Сергеевну выронить половник прямо в кастрюлю с борщом. Красные брызги разлетелись по белоснежному фартуку, но она этого даже не заметила. Перед ней, вцепившись обеими ручонками в её юбку, стоял шестилетний Мишка, и в его глазах застыл такой неподдельный ужас, что у бабушки защемило сердце. — Господи, внучек, кто тебя мучить собрался? — она опустилась на корточки и обняла дрожащего мальчика...

Гроб опускали в мёрзлую землю, а Денис Воронцов смотрел на свои дорогие ботинки и думал о том, что в последний раз держал отца за руку восемь месяцев назад. Восемь. Он считал это с какой-то болезненной точностью, как считают сдачу в чужой стране — медленно, не веря, что ошибся. Рядом всхлипывала сестра. Где-то поодаль стояла женщина в потёртом сером пальто, и почему-то именно к ней то и дело подходили какие-то старушки, обнимали, что-то шептали. К нему, родному сыну, не подошёл никто. Но это будет потом...

— Степан Андреевич, а вы знаете, что про вашу невестку весь посёлок говорит? Соседка Зинаида перегнулась через забор так, что чуть не уронила ведро с малиной, которое держала в руках. Глаза её горели тем особым огнём, какой бывает у людей, принёсших чужую беду как подарок. Степан выпрямился, отложил лопату и вытер ладони о старые рабочие штаны. Ему было шестьдесят три, спина уже не та, но взгляд оставался твёрдым. — Знаю, Зина. Лет двадцать уже знаю. Ты что-то новое принесла или старое перетряхиваешь? Женщина опешила...

— Простите, а вы случайно не знаете женщину по фамилии Корсакова? Зинаида Павловна. Ей сейчас лет шестьдесят пять должно быть. Две женщины на лавочке у подъезда переглянулись. Та, что помоложе, в синем платке, перестала лузгать семечки и оглядела незнакомого парня с ног до головы — дорогая куртка, кроссовки, которые в их дворе и не видели никогда, чемодан на колёсиках. — А ты кто ей будешь? — спросила вторая, седая, в очках с толстыми стёклами. — Родственник, — коротко ответил Артём. Он не стал говорить правды...

— Стой! Куда собралась на ночь глядя? А ну вернись! Голос матери растворился в темноте подъезда, но Лена уже сбегала по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. На улице ударил холодный апрельский ветер, и она поёжилась в тонкой куртке. За спиной, в квартире на пятом этаже, гремела музыка, звенели стаканы, хохотали чужие пьяные мужики. Отец снова получил премию. А значит, дома теперь будет дым коромыслом до самого понедельника. Лена не помнила, когда в последний раз спала спокойно в выходные. Сначала шум, потом крики, потом непременно кто-нибудь начинал выяснять отношения...

— Дайте сто рублей. Хоть на хлеб. Стыдно просить, но больше не у кого. Михаил Андреевич остановился у дверей подъезда и медленно повернулся. Перед ним стояла молодая женщина в выцветшей куртке, накинутой прямо на домашнюю футболку. Под левым глазом темнел синяк, неумело припудренный чем-то светлым. Руки у неё дрожали — то ли от холода апрельского утра, то ли совсем от другого. Он смотрел на неё несколько секунд молча. Привычка эта осталась у него с прошлой жизни — сначала оценить человека, а потом уже говорить...