Ваш первый учитель

Когда я стала завучем, я думала, что буду заниматься методикой, проверять уроки, помогать учителям. А на деле первое, что я увидела — это учительская в час пик. Я зашла туда на большой перемене и… обалдела. Кто-то плакал в углу, потому что родитель написал жалобу. Кто-то пил чай с бутербродом, потому что не успел поесть с утра. Кто-то громко спорил с завхозом из-за маркера для доски. А директор говорил по телефону с кем-то из департамента, прикрывая рот рукой. Я стояла с папками в руках и думала: «Господи, а где же великое таинство педагогического процесса?» 25 лет я работаю в школе...

Когда я стала учителем 25 лет назад, родители на собраниях задавали один и тот же вопрос: «Учить ли ребёнка читать до школы? Нужно ли ему уметь считать до ста?». А в этом году ко мне на собеседование перед записью в первый класс пришла мама с сыном. Мальчик бойко читал вывеску на двери, решал примеры, называл столицы . А потом учительница спросила: «Сядь, пожалуйста, на стул». Он не сел. Потому что не услышал. Или услышал, но не понял, что обращаются к нему. Или понял, но решил, что важнее достроить башню из кубиков...

Когда я стала учителем, я думала, что самый трудный месяц — сентябрь. А потом я поняла: нет, самый трудный — это май. Потому что в мае первоклассники превращаются в маленьких старичков. Они приходят на уроки с синяками под глазами, капризничают из-за ерунды, плачут, когда теряют ручку, и говорят: «Мария Ивановна, я так устал, что не могу думать». А их родители удивляются: «Мы же ничего особенного не делаем, всего лишь школа, кружок английского и бассейн». Я каждый год вижу эту картину. В апреле-мае у первоклашек наступает нервное истощение...

Когда я стала учителем, я свято верила: летний список литературы — это благо. Дети будут читать, развиваться, а в сентябре мы обсудим прочитанное. А потом я стала мамой, и моя дочь в конце мая посмотрела на список из двадцати книг и сказала: «Мама, я не буду это читать. Это скукотища. И ты меня не заставишь». Мы поссорились. Я настаивала, она плакала. В итоге за лето она прочитала две книги, и то по диагонали. А в сентябре учительница литературы спросила: «Кто читал?» — и дочь честно промолчала...

Когда я стала учителем, я искренне верила, что главное в начальной школе — научить детей читать и считать. А потом, лет через десять, я поняла: нет. Главное — научить их держать ручку. Потому что можно знать таблицу умножения наизусть, но если ребёнок пишет как курица лапой, сжимая ручку в кулаке, — его почерк останется проблемой на всю жизнь. А летом эта проблема становится катастрофой. Три месяца без прописей — и в сентябре учителя хватаются за голову. Я это проходила и как учитель, и как мама...

Личное признание того, кто 9 месяцев проверяет тетради, а потом вдруг оказывается просто мамой Первая неделя каникул. Сижу на кухне, пью кофе и ловлю себя на мысли: я только что мысленно оценила, как сын держит ложку. «Пальцы неправильно, — подумала я автоматически. — В школе бы за это снизила балл за каллиграфию». Остановила себя. Мы дома. Мы отдыхаем. Я не учитель. Знакомая ситуация? Думаю, да. И у родителей, которые не учителя, тоже бывает: когда после года контроля ты не можешь просто расслабиться и разрешить ребёнку есть бутерброд на диване, не делая замечание...

Когда я стала учителем, я думала, что самый трудный месяц в школе — это май. Контрольные, итоговые, отчёты, собрания. А потом я стала мамой, и поняла: самый трудный — это июнь. Потому что в мае мы держались на адреналине. А в июне адреналин кончился, а дети ещё дома. И вот сидишь ты, родитель, на кухне, смотришь на кучу несобранных игрушек, слышишь «мам, а можно мультики?» в сотый раз, и внутри что-то щёлкает. Ты устала. Ты устала больше, чем твой ребёнок, который только что закончил четверть. Я это знаю не понаслышке...

Когда я стала учителем, я была свято уверена: самое трудное — это первый класс. А потом я сама стала мамой пятиклассницы и поняла: нет. Самое трудное — это переход из начальной школы в среднюю. Моя дочь, круглая отличница и любимица учителей, в сентябре пятого класса превратилась в комок нервов. Она потеряла сменку, забыла расписание, плакала из-за того, что её не вызвали к доске. А я, завуч школы, сидела дома и думала: «Господи, ну почему меня этому не учили?» Этот переход я переживала и как мама, и как педагог...

Когда я стала учителем 25 лет назад, в первом классе проверяли только одно: умеет ли ребёнок читать по слогам и считать до десяти. Всё просто. А теперь я как завуч сижу на методическом совещании, передо мной стопка новых чек-листов диагностических работ, и голова идёт кругом. «Мария Ивановна, вы не переживайте, — улыбается методист. — Мы проверяем не то, что ребёнок знает. Мы проверяем, готов ли он учиться дальше». Я честно пыталась не переживать. Но когда увидела первый чек-лист на ребёнка, который только вчера научился завязывать шнурки, мне стало и страшно, и интересно...

Когда я стала учителем, родители на собраниях говорили одно: «Наша цель — чтобы ребёнок поступил в вуз. Хоть на платное, хоть куда-нибудь, лишь бы корочка была». Я кивала, понимала. Это было воспитано поколениями: диплом = стабильность, работа, уважение. Но в последние годы я всё чаще вижу обратное. Мой бывший ученик, окончивший престижный вуз, работает в доставке. А другой, который еле-еле школу закончил, открыл свою мастерскую и зарабатывает в пять раз больше меня. Я задумалась. Мы, учителя, до сих пор гнём свою линию: «Учись, а то дворником будешь»...

Когда я стала завучем, ко мне на приём пришла мама третьеклассника. Её сын Коля начал заикаться и грызть ногти до крови. Невролог сказал: «Психосоматика. Ищите причину в семье». Мама рыдала: «Мы его так любим! У нас всё хорошо!» Я попросила её описать обычный вечер. Она рассказала, как папа приходит с работы, садится за ужин и спрашивает: «А что, соседский Ваня уже на английском говорит, а ты ещё таблицу умножения не выучил?» Я вздохнула. Вот она, причина. Сравнение. Казалось бы, безобидная фраза...

Когда я стала завучем, ко мне в кабинет зашла выпускница нашей школы. Красивая, успешная, с красным дипломом престижного вуза. Мы пили чай, болтали о жизни. А потом она заплакала. «Мария Ивановна, — сказала она, — я не знаю, чего хочу. Я всю жизнь делала то, что от меня ждали. Хорошо училась, не спорила, слушалась маму. А теперь мне 25, у меня работа, которая бесит, парень, которого я не люблю, и я ненавижу своё утро». Я сидела и слушала, а перед глазами проходила вереница таких же «золотых детей»...