В поисках мышления

КАК ОДНИМ ШТРИХОМ ДОСТОЕВСКИЙ ВЫВЕЛ ХАРАКТЕРНУЮ ЧЕРТУ СВОЕГО И НАШЕГО ВРЕМЕНИ. И снова «Бесы» Достоевского. В предыдущих заметках писал о том, что Федор Михайлович мастерски вводил в структуру романа свои философские озарения и об его актуальности.  Проще говоря, он талантливо раздражает мысль и толкает ее к вопросам, равно остро стоявшими как в его время, так и стоящие в наше. У Ставрогина это называется «старые философские места». «— Старые философские места, одни и те же с начала веков, — с каким-то брезгливым сожалением пробормотал Ставрогин. — Одни и те же! Одни и те же с начала веков, и никаких других никогда! — подхватил Кириллов с сверкающим взглядом, как будто в этой идее заключалась чуть не победа». В моем случае, раздраженная мысль ищет связей, примеров, подтверждений.  Попробую показать, как это работает. Первое. Достоевский крошечным эпизодом, фрагментом беседы Шатова со своей женой, вводит идею. «— … Вы по убеждениям славянофил? — Я... я не то что... За невозможностию быть русским стал славянофилом, — криво усмехнулся он, с натугой человека, сострившего некстати и через силу. — А вы не русский? — Нет, не русский». Шатов не считает себя русским, являясь таковым по рождению, по крови, по культуре, в которой был сформирован. Формальных оснований ему недостаточно, и он примеряет роль славянофила, чтобы хотя бы по форме походить на русского. Второе. Вспомнил фрагмент из «Дьявол играет нами, когда мы не мыслим точно» Мамардашвили, о том, что бывает время, когда исполнение ролей становиться коллективной обыденностью. «…сама наша жизнь насквозь театральна. У нас ведь все играют какие-то роли (беру этот термин не в социологическом смысле, а в собственно театральном) – я готов утверждать, например, что Сталин играл роль Сталина… А российский вор (как и грузинский, к примеру) тем отличается от вора французского или итальянского. Что в большей степени играет роль вора». Достоевский выдвинул свою идею в 1871-м году, Мамардашвили говорит о том же в 1989-м. Для меня все сошлось. Мысль почувствовал, и оставалось только закрепить ее каким-нибудь личным переживанием. Третье. Этот опыт случился, как и бывает, неожиданно. В самом центре города при повороте с Моховой на Тверскую меня остановил инспектор ДПС. Его внимание привлекла тонировка в результате у нас состоялся удивительный разговор. Его вербальная часть дополнилась удивительным невербальным сопровождением. Не было ни намека на наслаждение властью, ни «административного восторга», ни игр, ни нравоучений, ничего из того набора, который собрал каждый, кто долго ездит за рулем. Была холодная, сухая, вежливая уверенность в необходимости соблюдения порядка и воспитания тех, кто его нарушает. Именно воспитания, а не наказания. Эта встреча имела для меня то же свойство, что и чтение текстов Федора Михайловича и Мераба Константиновича – ощущение соприкосновения с реальностью. Увидел человека, который не ведет себя как «они», а и есть «они». Вот так в три коротких шага идея заимствованная у Достоевского стала моей.