В поисках мышления

КАК ОДНИМ ШТРИХОМ ДОСТОЕВСКИЙ ВЫВЕЛ ХАРАКТЕРНУЮ ЧЕРТУ СВОЕГО И НАШЕГО ВРЕМЕНИ. И снова «Бесы» Достоевского. В предыдущих заметках писал о том, что Федор Михайлович мастерски вводил в структуру романа свои философские озарения и об его актуальности.  Проще говоря, он талантливо раздражает мысль и толкает ее к вопросам, равно остро стоявшими как в его время, так и стоящие в наше. У Ставрогина это называется «старые философские места». «— Старые философские места, одни и те же с начала веков, — с каким-то брезгливым сожалением пробормотал Ставрогин. — Одни и те же! Одни и те же с начала веков, и никаких других никогда! — подхватил Кириллов с сверкающим взглядом, как будто в этой идее заключалась чуть не победа». В моем случае, раздраженная мысль ищет связей, примеров, подтверждений.  Попробую показать, как это работает. Первое. Достоевский крошечным эпизодом, фрагментом беседы Шатова со своей женой, вводит идею. «— … Вы по убеждениям славянофил? — Я... я не то что... За невозможностию быть русским стал славянофилом, — криво усмехнулся он, с натугой человека, сострившего некстати и через силу. — А вы не русский? — Нет, не русский». Шатов не считает себя русским, являясь таковым по рождению, по крови, по культуре, в которой был сформирован. Формальных оснований ему недостаточно, и он примеряет роль славянофила, чтобы хотя бы по форме походить на русского. Второе. Вспомнил фрагмент из «Дьявол играет нами, когда мы не мыслим точно» Мамардашвили, о том, что бывает время, когда исполнение ролей становиться коллективной обыденностью. «…сама наша жизнь насквозь театральна. У нас ведь все играют какие-то роли (беру этот термин не в социологическом смысле, а в собственно театральном) – я готов утверждать, например, что Сталин играл роль Сталина… А российский вор (как и грузинский, к примеру) тем отличается от вора французского или итальянского. Что в большей степени играет роль вора». Достоевский выдвинул свою идею в 1871-м году, Мамардашвили говорит о том же в 1989-м. Для меня все сошлось. Мысль почувствовал, и оставалось только закрепить ее каким-нибудь личным переживанием. Третье. Этот опыт случился, как и бывает, неожиданно. В самом центре города при повороте с Моховой на Тверскую меня остановил инспектор ДПС. Его внимание привлекла тонировка в результате у нас состоялся удивительный разговор. Его вербальная часть дополнилась удивительным невербальным сопровождением. Не было ни намека на наслаждение властью, ни «административного восторга», ни игр, ни нравоучений, ничего из того набора, который собрал каждый, кто долго ездит за рулем. Была холодная, сухая, вежливая уверенность в необходимости соблюдения порядка и воспитания тех, кто его нарушает. Именно воспитания, а не наказания. Эта встреча имела для меня то же свойство, что и чтение текстов Федора Михайловича и Мераба Константиновича – ощущение соприкосновения с реальностью. Увидел человека, который не ведет себя как «они», а и есть «они». Вот так в три коротких шага идея заимствованная у Достоевского стала моей.

Странность организма по Достоевскому. В чем важность внешне проходного эпизода «Бесов»? И почему Федор Михайлович актуален всегда? Второй текст здесь на канале снова посвящен «Бесам» Достоевского. Первый, затрагивающий «право на бесчестье», вызвал вопросы. Один из них звучал так: «почему выбран именно Федор Михайлович, один из самых мрачных писателей русской литературы»? Потому что Достоевский в своих книгах приводит целый ряд посетивших его феноменально точных философских озарений. Да, их не всегда легко различить за красотой художественной формы, но их точность и актуальность удивительны. Вот одно, к примеру. В «Бесах» происходит встреча Ставрогина и Дроздова - двух «соперников» за благосклонность Лизы. Дроздов спрашивает Ставрогина о причине его странного с ней поведения. Тот отвечает так: - Вообще о чувствах моих к той или другой женщине я не могу говорить вслух третьему лицу, да и кому бы то ни было, кроме той одной женщины. Извините, такова уж странность организма. Мне сразу запомнилась эта формулировка. Крохотным эпизодом Достоевский выводит один из законов организации человеческой души. Он звучит так: все, что по причине – обречено. Простой пример. Если мужчина любит женщину, за то, что что она умна и красива, то такая любовь обречена. Ведь может оказаться, что на фоне подруг «любимая» не столь умна, а несчастный случай может лишить красоты. И уйдет любовь вместе с причинами ее родившими. А еще есть закон взаимозаменяемости причин. Если женщину «полюбили» за то, что она варит отменный борщ, завтра окажется, что новая соседка варит его еще лучше. Или выяснится, что щи нравятся сильнее борща. И вновь прощай «любовь». Похоже, что для капитальных внутренних состояний нужны не менее капитальные основания. И эти основания не могут быть по причине, они беспричинны. Возвращаясь к Достоевскому, он крайне точно выражает эту мысль через Ставрогина. Тот не отвечает Дроздову «…извините, это не прилично», «…извините, это бестактно». Понятия о приличии, такте, морали изменчивы. Единственное на что можно опереться, это на то, что стало частью внутренней архитектуры, частью самого себя. Ставрогин определяет это «странностью организма». Можно сказать так - человек собирается в человека в той степени, в которой он набрал эти самые «странности организма». В тексте романа есть и другие примеры того же явления. Выбрал этот, из-за его блестящей наглядности и лаконичности. А о механизме обретения таких "странностей", разговор отдельный.

"БЕСЫ" И ПРАВО НА БЕСЧЕСТЬЕ. Давно ничего не писал, так как на мысль ничего не наводило. Раньше попадались «новости», заставлявшие задуматься, а в последнее время - нет. Есть массовое интенсивное говорение о чем-то, и оно не цепляет. Пока подбирал для себя варианты для описания этой бессмыслицы, название само пришло из одной книги цитатой - «Наука строится как бы ценой дереализации реальности». Оставалось только перефразировать – «Современная картина мира рисуется как бы ценой дереализации реальности». Раз говорливая квази-реальность не вдохновляет, то решил обращаться к вечным текстам. Тем самым, что миражи разбивают, а не плодят. К кому обратиться первому вопрос не стоял. Курт Воннегут писал: «Абсолютно все, что надо знать о жизни, есть в книге «Братья Карамазовы» писателя Достоевского». Это точно, разве что не только в «Карамазовых». «Бесы» просто кладезь раздражителей для ума, с них и начну. Первым вспомнился сильный фрагмент, который при ознакомительном прочтении может остаться незамеченным. Между Верховенским и Ставрогиным происходит такой обмен репликами: « …знаете еще, что говорит Кармазинов: что в сущности наше учение есть отрицание чести и что откровенным правом на бесчестье всего легче русского человека за собой увлечь можно. — Превосходные слова! Золотые слова! — вскричал Ставрогин. — Прямо в точку попал! Право на бесчестье — да это все к нам прибегут, ни одного там не останется!..» Здесь Достоевский с героической жестокостью вскрывает интереснейшую черту русского менталитета или души, если кому больше нравится. Честь, это всегда про выбор сложного. Постоянного вместо сиюминутного. Невыгодного вместо соблазнительного. В этом смысле право на бесчестие, это узаконенный отказ от сложного. От думанья, понимания, стремления. Все сложное упрощается, не поддающееся упрощению - отвергается. У Мамардашвили есть фрагмент, по существу, описывающий то же право на бесчестие: «Одна моя приятельница очень хорошо определила смысл некоторых революционных событий в советском искусстве последнего времени…, и тем самым определили эмоцию зрителя, приходящего в восторг от новизны и глубины…, скажем пьесы. Она сказала так: «Все волнение и восторг зрителя заключается в том, что на сцене пьяный человек, наконец заговорил пьяными словами». Возведенное на подмостки, право на бескультурье по своей форме, а по содержанию – все тоже право на бесчестие. Оно соблазнительное. И именно оно в начале прошлого века утвердилось в массовом сознании в формулировках примитивных лозунгов. «Грабь награбленное» одна из памятных. Это не черта отдельного времени, а потенциальное свойство русского человека, то есть актуальное всегда. Когда мне недавно довелось услышать: «Для меня что Иисус Христос, что Бильбо Бэггинс – на одном уровне по значимости стоят», подумалось, что сегодня праву на бесчестие не хватает только современного обоснования в простом языке. А дальше - дурная историческая повторяемость.